Портрет Прасковьи, прислоненный к стене, смотрел на Мефа загадочным взглядом. Плоская, сетчатая тень фонаря беспокойно гладила лицо, оживляя его. Полные губы кривились – не определить, сострадательно или насмешливо.
– Даф! – позвал Меф сквозь сон. Позвал без крика, без голоса, одним сердцем.
Портрет сдвинул брови и застыл. Стало заметно, как справа, в верхнем углу, шелушится масляная краска.
– Даф! – снова позвал Мефодий и внезапно ощутил, что она рядом.
Дафна приподняла его голову и положила себе на колени.
Боль и страх отступили. Шамкающая пасть Мамзелькиной показалась нестрашной и жалкой. Буслаев сумел сделать то, чего ему не удавалось раньше: рывком проснулся. Дафны рядом не было. Она исчезла в минуту его пробуждения.
Меф взглядом отыскал дарх. Он лежал на груди, и кожа под ним была красная, точно ночью он разъедал ее.
Буслаев оделся, вышел в гостиную второго этажа и, заметив, что дверь в комнату Мошкина приоткрыта, зачем-то заглянул к нему.
На стенах комнаты Мошкина желтели многочисленные самоклеящиеся бумажки. Почти все они были бытового свойства, например: «Купить свитер» или «Нужен новый шест». Среди напоминалок попадались и чисто мошкинские перлы. Скажем, необходимость поиска зонта выражалась фразой: «Найти зонт, да?»"
"Меф не выдержал и хмыкнул. Евгеша, сидевший за столом спиной к нему, резко повернулся.
– О чем страдаем? – спросил Меф.
– Сказать? – засомневался Мошкин.
– Да скажи уж, не томи, – согласился Меф.
Скажи он: «Сам решай!», Евгеша раскачивался бы до позднего вечера.
– Знаешь, – сказал Евгеша, – когда мы стояли против тех троих стражей в Тартаре, я понял, что никогда не смог бы поднять руки на того, кто так дышит, смотрит. Я скорее позволил бы убить себя, чем убил бы сам…
– Верю и понимаю, – сказал Меф.
Мошкин, приоткрыв рот, в волнении смотрел на него.