– Бежим! – крикнул я.
Резко оторвав лицо от земли, схватил за руку Гусыню, сумку с картошкой и, за каким-то чёртом, вырванный Гусыней куст.
Со всем этим вор-набором сиганул через забор так, будто его здесь, вообще, никогда не было.
Пока я с широко распахнутыми глазами бежал зигзагообразно, чтобы в нас не попали пули, Гусыня ржала сзади и тормозила наш спасительный побег.
Это истерика. Она, наверняка, в панике и поэтому неадекватно реагирует.
– Гу́ся! – крикнул этот же голос, грозивший нас пристрелить. – Привет бате передавай.
– Передам, – крикнула она в ответ, задыхаясь от смеха.
– И пацана себе нормального найди. А-то этот как курица без башки бегает.
– Хорошо, Петрович! – всё так же, веселясь, отвечала ему Гусыня, а я всё бежал как дебил, до сих пор гонимый паникой и страхом.
Только когда мы оказались в лесу у берега реки, где уже был виден костёр, до меня, наконец, дошёл смысл слов, сказанных мужиком.
– Вы, блин, тут все конченные, – пытался я отдышаться.
– А ты зачем ботву-то с собой картофельную взял? – она всё ещё смеялась.
Опустил взгляд вниз и понял, что держу этот гребаный куст в руках как девчонка на свидании букет.
Скинул его нафиг.
– Я… откуда я знаю?! Улики уничтожал. Отстань! – отмахнулся от неё и пошёл к костру, когда Гусыню настиг новый приступ смеха.
Глава 10. Августина
Кажется, время уже близилось или даже перевалило за полночь. Одно известно точно – если село затихло, то уже достаточно поздно. Подростки, гонимые комендантским часом, наверняка уже разбежались по домам, тех, кто ещё не дома, вот-вот поймает группа инициативных родителей и в красках расскажут о том, как плохо гулять после одиннадцати вечера.
К нам же относятся более лояльно. Возможно, дело в том, что у нас нет с собой колонок, ревущих на всё село, но зато есть гитара, с которой мы отправляемся на берег реки и поем сами себе. Для нынешних подростков такое времяпрепровождение – зашквар, стрём, и нас давно записали в разряд старпёров.