— Из самой Москвы? Такие гости у нас редко бывают, — полковник обошел стол, крепко пожал Дятлову руку.
На слегка обрюзгшем лице читалось едва заметное беспокойство: кто знает, зачем прибыл неожиданный визитер? Может, какая-то неприятная информация просочилась в высокие кабинеты, может, жалоба от зековских родственников поступила или еще хуже — анонимка от своих сотрудников…
Любой начальник на таком хозяйстве имеет серьезные грехи. Использование труда бесконвойников в личном домашнем хозяйстве, финансовые махинации, завышение объемов работ на производстве, представление к УДО,[34] свидания, передачи, улучшение условий содержания, да мало ли что еще.
— В этой глухомани невольно дичаешь, — продолжал полковник, не выдавая владевшей им озабоченности. — Зеки за проволокой сутки напролет, а мы по двенадцать часов. Остальное, и у нас и у них одинаковое: зимой мороз и ветер, летом гнус и комарье, кругом тайга, медведи… Иногда зекам даже лучше: им сгущенку положено в ларьке продавать, а моим офицерам — не положено! А у некоторых дети.
— И как выходите из положения? — из вежливости поинтересовался Дятлов.
— По справедливости, конечно, — ответил Вершигорский. — Справедливость главней инструкции.
И мягко перешел к делу:
— Что вас к нам привело? Наверное, допросить кого-то понадобилось? Вот мой зам по оперработе — майор Воронцов, он вам во всем поможет.
Высокий худощавый майор с бородавкой на щеке поднялся навстречу, протянул вялую холодную кисть.
— Моего фигуранта уже не допросишь, — сообщил Дятлов. — Он умер.
— Умер?! — начальник и зам переглянулись. — Но тогда зачем было приезжать?
— Умер или совершил побег…
— Исключено, — облегченно вздохнул Вершигорский и откинулся на спинку массивного кресла. — Из моей колонии бежать невозможно.
— Значит, не бежал, а умер, — снова изменил вводную капитан. — В общем, мне надо проверить списки сактированных.[35]
— В каком году это было? — озабоченно свел брови полковник.
— Лет шесть-восемь назад. Давайте расширим рамки, возьмем от пяти до десяти лет. У вас много смертей?
— Да нет.