Последнее замечание, хоть и произнесено королевой тихо, заставляет всех глубоко задуматься, ибо такого поворота при прохождении никто точно не предполагал, даже предположить не мог!
***
Мои опасения, что никакие дыхательные гимнастики и самоувещевания не позволят достичь такого уровня дзена, чтобы уснуть в смирительной рубашке, к счастью, напрасны: после вязкой полудрёмы я проваливаюсь в сон.
Чтобы провалиться сквозь кровать на траву и довольно ощутимо треснуться о землю.
Кажется, кому-то не нравится мой дзен.
Потянувшись, зевнув (кажется, я неплохо вздремнула), поднимаюсь и отряхиваю подол от травинок. Оглядываюсь по сторонам: типичная поляна с типичными шестью тропинками. Лабиринт разделён на гексагоны? Можно ли использовать это для поиска выхода? Или нет? Сработает ли в этом лабиринте правило одной руки: выход можно найти, если всегда поворачивать в одну сторону? Возможно, местные участки связаны не физически, а телепортами, тогда в принципе без разницы, куда идёшь – за тебя выбирают устроители испытания.
Но сейчас у меня стоит выбор: попробовать этот метод или попытаться найти Санаду."
"Глубоко вдохнув, прислушиваюсь к себе. «В дурдоме» (надеюсь всё же, что у меня сейчас не обострение на фоне недостаточности таблеток), я то ли оказалась отсечена от прочих чувств, то ли слишком сосредоточилась на самоуспокоении. Но теперь я вновь ощущаю Санаду.
Что он есть.
И в глубокой печали.
Но печаль лучше его прежнего леденящего ужаса, разве нет?
Стою неподвижно, сосредотачиваясь на этой связи, мы ведь с ним одной крови теперь: часть его во мне, часть меня в нём. Я… я ощущаю не столько его, сколько именно мою кровь, это она рассказывает о его переживаниях.
Моя кровь.
Моя часть.
И чем дольше я концентрируюсь, чем острее ощущаю эту мою кровь, тем более реальной, отдельной единицей она мне кажется, протяни руку – и дотронешься.
Все чувства предельно обостряются, к ощущению единства крови прибавляется осязание разделяющего нас расстояния.
Внутри становится странно, словно что-то натягивается, и я протягиваю руку, ощущаю тепло и пульсацию той, принадлежащей Санаду части меня.
Моё тянущееся к ней сердце что-то выдёргивает из груди, будто выворачивает меня наизнанку во тьму, но не больно, а страшно – страшно до ужаса, до немого крика.