И тем более в жизни, в которой может использоваться поводок крови. Прежде я не лезла в душу Санаду, захотел бы рассказать – рассказал бы это, но сейчас я обязана его растормошить, чтобы мы прошли лабиринт.
Почему я так думаю? Да потому, что Санаду не выглядит испуганным, и судя по тому, что я чувствую кровью – он не боится. Он грустит. Но иллюзия продолжает его удерживать, значит, этих эмоций для её существования достаточно.
Накрываю рукой ладонь Санаду и чуть сжимаю.
– Что тебя тревожит в этом воспоминании? – спрашиваю ласково, и всей душой, всей своей кровью желаю его ответа.
– То, что это… – Санаду рукой описывает окружающий пейзаж и дёргает уголком губ, – меня это… не затрагивает до глубины души.
– Хм… – хмурюсь. – То есть тебя беспокоит то, что у тебя крепкие нервы?
Дрогнув, Санаду поворачивается ко мне, всматривается в лицо.
– Объясни, – опять прошу я. – Я не понимаю. Я… обычно я не убиваюсь по тому, что давно прошло, и, честно говоря, это кажется мне нормальным.
– Они умерли из-за меня. Из-за моего упрямства и моей беспечности.
Выпалив это, Санаду отворачивается. Ветер продолжает трепать его волосы, прядями скрывая от меня часть лица.
– А можно поподробнее, пожалуйста. Я не поняла.
Вздохнув, Санаду запрокидывает голову. Сияние вечернего неба смягчает его черты, будто смывает прожитые годы.
– Я родился и вырос в бродячем цирке."
"О, это многое объясняет в его поведении. Очень интересно. Захватывающе даже! Выступления, дорога… он ведь из своего опыта истории мне рассказывал, и они были классными.
– Моя мать была очень красива и, скажем так, любвеобильна. Особенно её привлекали маги, так что не удивительно, что все её дети получились с магическими способностями. Я был не единственным менталистом, был ещё мой брат, но во мне сила буквально кипела. Я много использовал телекинез и это было осознанное действие, но чужие эмоции я считывал, усиливал и наводил нужные практически неосознанно.
Санаду умолкает, хмуро смотрит на разодранный купол шатра.