– Подготовишься, напишешь тезисный план своего выступления…
– Нет, иначе я не смогу победить свой страх.
– А все-таки тебе страшно?
Я побежала ставить чайник и прокричала из кухни:
– Знаешь, я вообще поражаюсь, как с ним рядом люди могли находиться. Он просто парализует собеседника. У него биополе убойное. Когда с ним разговариваешь, не то что страх, ужас суеверный испытываешь.
– А я тебе говорил: иди к Троцкому, – хохотнул Натаныч, пришлепав на кухню. – Он, говорят, душка был. И не страшно, и интересно.
– И бессмысленно, – отрезала я, насыпая кофе в мятую медную турку. – Меня не привлекают революционеры-неудачники, которых ледорубами убивают. Ты же знаешь, мне нужен гений политической мысли. Можно сказать, наиболее харизматичная фигура двадцатого века!
– Ну-ну… Ну-ну…
Мы сели за стол и провели в молчании минут сорок, погруженные каждый в свои думы. После этого я подправила макияж, покрутилась перед зеркалом и, усевшись в точку отправления, схватила электроды.
– Давай! В 18.
* * *– Прошу садиться, – вполне доброжелательно сказал Сталин, когда я встала перед ним по стойке смирно. – Ваше появление сопровождается довольно сильным шумом. Это специально?
– Не знаю, – помотала я головой. – Скорее всего, это издержки путешествий во времени.
Усевшись за стол, я несколько секунд помолчала, чтобы справиться с трясучкой, которая, как я уже успела заметить, нападала на меня при одном только виде товарища Джугашвили.
– Можно приступать?
– Разумеется, – он откинулся на спинку стула и стал с интересом наблюдать за мной, будто бы я была не русскоговорящей женщиной, а папуасом, прибывшим в Кремль по заданию подпольной компартии острова Новая Гвинея.
Отступать было уже некуда. И я начала свой нелегкий монолог, в который попыталась вложить как можно больше имен, дат и поражающих воображение фактов.
Начала я с пакта Молотова – Риббентропа, фашистской угрозы и приближающегося нападения Германии, в которое он, Сталин, не будет верить до последней секунды.