Последний штрих к портрету

– А что надо? Куртки кожаные шить?

Конечно же, еще в первый день она все ему рассказала и про родителей, и про брата, и про куртки, и про исколотые шилом пальцы.

За четыре года, которые прошли с их первой встречи, Маша ко многому привыкла. К гладким, немного скользким фишкам в первом валютном казино Москвы все в том же «Савое», где игровой зал был таким маленьким, что помещалось всего два карточных стола и один рулеточный, а крупье и официанты не говорили по-русски, потому что были завезены из Европы. К разгулу на широкую ногу в «Метелице», где, казалось, никто не считал денег.

К роскошным одеяниям дам, служивших украшением для своих респектабельных спутников. К блеску бриллиантов в клубе «Мираж», бывать в котором она особенно любила.

Маша привыкла к невесомости меха на своих обнаженных плечах, к тяжести перстня с бриллиантом в три карата, к горячему песку на пляжах Канн и Ниццы, к серебряным щипчикам, которыми нужно было расправляться с лобстером. К тому, что не надо больше шить куртки и жить с родителями, потому что теперь у нее была своя отдельная трехкомнатная квартира, пусть не в центре, но в очень даже престижном спальном районе, до которого на собственной машине можно было добраться всего-то за полчаса.

И к своей машине, которая у нее, разумеется, была тоже.

Мама теперь тоже не шила куртки, а заведовала ателье, в котором считалось престижным обшиваться всему московскому бомонду. На высокую моду ателье, упаси бог, не претендовало, но именно туда приходили заказчицы, которых направляли зиминские компаньоны и друзья.

Для ателье было куплено помещение, которое потом, спустя много лет, когда мама надумала все-таки выйти на пенсию, родители сдавали за хорошие деньги, тем самым обеспечивая себе безбедную старость.

Жизнь Маши была спокойной и безмятежной, потому что никаких завышенных требований Зимин к ней не предъявлял. Появлялся, когда считал нужным, отсыпался в ее кровати, периодически прикладываясь к Машиному телу, выводил в свет, явно гордясь ее красотой, и ради этого не жалел денег ни на одежду, ни на украшения.

Иногда он исчезал на неделю, две, три, но Маша не ревновала, не искала, не задавала вопросов, будучи совершенно уверенной, что его исчезновения вызваны исключительно делами и больше ничем.

Неведомо откуда, но она была уверена, что у него нет других женщин. Зимин вообще был не падок на женскую красоту и интерес, к заигрываниям относился равнодушно, объясняя Маше, что получает все, что ему нужно, от нее, а больше ему и не надо.