– Объедки? Что ж ты приперлась, корова, среди ночи, раз Антон тебе не нужен?
Фаина как-то странно преображается, и вся напускная слабость и растерянность улетучивается, сменяясь жесткой циничной ухмылкой и холодом льдисто-голубых глаз. Передо мной стоит будто другой человек. Не тот, что трусливо вглядывался в глазок.
Раньше как-то не обращала внимания, что язвительной и колкой она становилась только когда мы оказывались наедине, а сейчас вдруг отчетливо осознала, что это была ее актерская игра на публику. Со мной она была настоящей, показывая свое истинное лицо, а когда поблизости оказывались остальные члены семьи, то надевала на себя благочестивую маску, после выставляя меня стервой.
– Тебе от самой себя не противно? Ты насквозь лицемерная, пустышка-фальшивка, которая не стоит и одного рубля. Покажи ты истинное лицо, все от тебя отвернутся, – усмехаюсь я, уловив ее слабое место.
Несмотря на ее таланты скрывать нутро, она не может скрыть первичных эмоций, когда я попадаю в точку.
– Все меня любят, Дина, в отличие от тебя.
Упоминание о дочери заставляет меня стиснуть челюсти, а затем я делаю шаг вперед и толкаю ничего не подозревающую Фаину к стене. Хватаю ее за горло, несмотря на то, что ниже ее по росту, и сжимаю ее тонкую шею, которой она так гордится.
– Закрой рот, дрянь, и не смей трогать своим поганым языком моих детей, особенно мою дочь.
– Никакого насилия не было! – хрипит Фаина и пытается отцепить мои пальцы от своей шеи.
Я всегда думала, что она сильнее меня, но в этой ситуации во мне слишком силен гнев, так что ее попытки тщетны, а я жажду крови, не собираясь больше благородно стоять в стороне.
– А ты пойдешь по этапу, как соучастница преступления. Не думай, что сможешь вот так подгадить и потоптаться по моей семье и детям и выйти сухой из воды. Не думай, что спина Антона настолько крепкая, что он сможет защитить тебя от меня. Если мое молчание все эти годы и попытки сгладить намечающиеся конфликты ты воспринимала за слабость, считая меня глупой овечкой, то ты просто тупая идиотка.