Я не говорю, что я тебя прощаю, Виктор, — медленно и тихо говорила я, стараясь донести до мужа, что дело здесь сейчас, в том, что я знала, что ему будет плохо, больно, невыносимо, и, возможно, однажды мне позвонит его водитель либо охранник и скажет, что у Виктора Родионовича остановилось сердце. А может быть, его найдёт Роза. В той квартире. Или сама я, когда привезу Макара к папе.
Я не хотела этого ничего. На одной чаше весов стояло моё непрощение, моя задетая гордость, мои разрушенные чувства. И, как бы это ни странно, звучало любовь.
Чего я добьюсь тем, что скажу ему уходи. Того, что у сына не будет отца. Того, что однажды, через двадцать лет, тридцать, я окажусь одна в пустой квартире. И будет так по-дурацки все это выглядеть, что мне даже поговорить не с кем будет, да ладно бы поговорить! Через столько лет одиночество будет давить надгробной плитой.
— Зоя, я… Я должен был сказать, ты должна была знать, что я совсем не хороший человек.
Я медленно встала со стула, проглотив боль от собственных рассуждений, сделала несколько шагов в направлении мужа, протянула ему дрожащую ладонь.
— Держи её.
Виктор нелепо, словно бы опасаясь, сжал своими ладонями мою руку.
— Держи её, Виктор, так крепко и даже под ужасом смерти не смей отпускать. Держи её до самого последнего вздоха. Не смей отпускать, не смей бросать, не смей уходить.
— Ты пожалеешь…
— Да, я уже жалею, Виктор. Я уже жалею.
Я дёрнулась вперёд, качнулась к мужу и ударилась лбом ему в плечо.
— Да, я уже жалею. Потому что ничего нет хорошего в том, что у нас сейчас происходит. Но если мы развернёмся и сделаем вид, что нам до этого нет дела, лучше не станет. И это больно знать, что там какая-то другая была от тебя беременна. Это больно знать, что у тебя был выбор, и он был очень очевидным. И даже несмотря на эту очевидность, это неприятно когда дети не приходят в этот мир.