Господи, еще чуть-чуть и я кинусь благодарить Эмму! Если бы не то зрелище в ресторане, я бы до сих пор ни о чем не узнала и жила себе нежным тепличным цветком. А теперь броня такая, что еще попробуй пробей!
- А я, пожалуй, кофе, а то тоже не голодная, - улыбаюсь официанту, прося принести нужный напиток.
Несколько минут слушаю, как Карина старается делает вид, что все в порядке. Шутит, рассказывает про их с Леней последний отпуск, про поступление старшего пасынка, про то, как наняла себе в помощь секретаря.
На последнем слове Аника оживает:
- Кстати, Риточка, а как дела с вашим секретарем? Как там ее звали, Элла?
- Эмма, - на автомате поправляю я.
- Даже так? Дорвалась до власти и уволила бедняжку?
- Именно.
- Надеюсь, что человеческое в тебе оказалось выше желания отомстить, и ты выплатила ей все полагающиеся пособия?
- О, не переживай, - машу рукой, - тем более с такой поддержкой как у нее. Геворг, если что не оставит Эмму на улице.
Губы Аники расползаются в хищной улыбке:
- А при чем здесь мой муж?
- Ну как же, - я непонимающе моргаю, - а алименты?
И спохватившись, закрываю себе рот ладошкой.
- Простите, пожалуйста, я наговорила лишнего, я не должна была…
- Рита, нет уж, договаривай, - включается в игру Карина, - у Эммы, что, ребенок?
Будь тут Станиславский, он бы уже кричал во все горло: «НЕ ВЕРЮ!». Но перепуганной Анике не до нашей липовой постанови.
- А вы не знали? – Уточняю я. - Девочка двенадцати лет, хорошенькая и очень на мужа твоего… Господи, Аника, я думала, ты знаешь!
Карина прячет лицо в тарелке с салатом, а вот Аника наоборот.
- Это неправда.
В ее голосе боль женщины, которая так и не смирилась с тем, что у нее в семье нет ребенка. Теперь же ей придется принять и другую мысль: ребенка нет у нее одной, потому что у Геворга растет дочь вне брака.
- Неправда…
- Я могла и ошибиться.
Нет, не могла. Сходство слишком очевидное. А еще имя девочки, они назвали ее Галиной, редкое по нашему времени имя, но именно так звали маму самого Геворга.
Я не ошиблась, но сейчас, на одну короткую секунду, мне становится жаль Анику. Она тоже женщина, ее тоже предали.
Кладу руку на ее локоть, но Аника не дает мне себя коснуться. Дергается, вскакивает с места.