У рта появляется скорбная глубокая морщина, - скажу тебе тоже самое, что когда-то сказал своему сыну: иногда стоит потерять что-то очень ценное, чтобы посмотреть на мир другими глазами. Жёсткая перезагрузка позволяет осознать, что когда перед нами закрывается одна дверь, значит обязательно где-то открываются еще несколько. Так уж создан наш мир.
Опускаю голову. От одной мысли, что придется искать себя в чем-то другом, а не в балете, становится тошно.
Мансур отводит взгляд, будто ему сложно на меня смотреть.
– Прощения просить бессмысленно? – смотрит из-под бровей.
Вижу, как тяжело Садулаеву ЭТО дается. Скрепя сердце, вздохнув отвечаю:
– Это всегда имеет смысл.
Кивает ничего не говоря.
Мне и не нужно. За него все сказали его глаза.
– А можно мне… - неужели в голосе этого непробиваемого мужчины слышатся отголоски надежды и смирения?
Мне совсем не нужно гадать, о чем, а точнее, о ком говорит старший Садулаев.
– Можно.
Одно слово, а будто гора с плеч.
– Спасибо… дочка.
Легкий скрип двери. Из глаз брызжут слезы. Сама не понимаю этого калейдоскопа эмоций.
Одно знаю точно: среди этих чувств есть одно, самое сильное - облегчение. Сжимаю с силой кулаки так, что обручальное кольцо врезается в кожу ладони.
В нашем полном сомнений мире нужно уметь верить. В мире полном зла нужно уметь прощать…
ЭПИЛОГ
Три года спустя
— Настя, держи спину, - прячу улыбку, которая так и норовит изогнуть губы, когда пятилетняя малышка, сопя, проводит ладонью под небольшим вздернутым носом, так похожим на пуговку.
Какие же они ещё крохи! А как стараются! С гордостью окидываю взглядом своих прилежных учениц, трудящихся у станка.
— Ангелина Алексеевна, посмотрите, правильно? – спрашивает рыженькая девчушка с поразительной гибкостью садясь на поперечный шпагат.
Вот она – несомненно будущая звёздочка балета.
— Отлично, Стася! – хвалю более эмоционально, чем положено.