И сердце испуганной птахой замерло в груди.
«Пистолет! Это же… пистолет!»
Но схватить его ей было не суждено. Шмель сделал это раньше.
А после больно вцепился в ее волосы и прогромыхал, почти оглушая:
— Ты все еще не словила пулю в лоб по одной простой причине – мне нужно доставить тебя Гарику живой! Он хочет лично с тобой побеседовать! Да и Макару он слово дал, что тебя грохнут лишь в самом крайнем случае! Но… это еще не значит, что я должен с тебя бл*дские пылинки сдувать! Я ведь могу с тобой такое сотворить, что сама сдохнуть захочешь! Так что… лучше не рыпайся, лапуля! Дырки целее будут! Ты… все поняла?
Лиза уставилась на него с таким презрением, что самой тошно стало.
— Из-за меня умерли невинные люди! — закричала она надломившимся голосом. — Ты серьезно думаешь, что мне сейчас есть дело до сохранности моего тела? Я уже хочу сдохнуть! Уже! Я не знаю, как с этим… жить! Убийца! Чертов убийца! Чудовище! Дима растерзает тебя! Сделает со всеми вами все то, что вы сделали с моим отцом, ублюдки! Ненавижу… а-а-а!
Явно устав от ее гневной тирады, Шмель прямо за волосы поволок Лизу к машине.
А потому, сморгнув слезы, она наконец сжала в руках оружие и направила его на Шмеля. С предохранителя сняла, но прицелиться не получалось – слишком сильно тряслись руки. Глаза противника сперва увеличились от удивления, а после превратились в две маленькие щелочки.
Однако сам мужчина разразился громким лающим смехом:
— Не выстрелишь! — язвительно сплюнул он.
Тем не менее Соколовский медленно попятился назад. Она наивно полагала, что смогла напугать его, но… просчиталась. Он вплотную приблизился к Соне, о существовании которой все благополучно забыли, и, силой оторвав ее от Алексея, прижал к себе, прикрываясь ей, как живым щитом. А после приставил пистолет к ее виску. И внутри у Лизы все оборвалось от дикого примитивного ужаса. Душа буквально покрылась толстой коркой льда.