И обо всем другом, о чем думать мне совершенно нельзя! Отец Серафим обещает за подобные мысли котел в аду и вечные муки… Каждое воскресенье рассказывает нам о бесах, искушающих невинные души… Но… Я все равно думаю. И все равно желаю.
Я посмотрел на ее широко распахнутые глаза, на приоткрытые губы. И с отчетливой, убийственной ясностью понял, что прямо сейчас могу сделать то, ради чего приехал в тайгу. Катя не станет возражать и не оттолкнёт, когда мои поцелуи станут слишком горячими. Когда они перерастут в нечто большее.
Я могу сделать это прямо сейчас.
А уже завтра уехать в Петербург, получить положенное мне золото и надраться в стельку, пытаясь забыть эту историю и эту девушку.
Отец Серафим в чем-то прав: юным и неискушенным девицам лучше держаться подальше от приезжих столичных бесов.
Я решительно отстранился и сделал шаг назад.
– Я должен тебе кое-что сказать. Даже не знаю, как начать… – потер я лоб, собирая разбегающиеся мысли. Черт, я ведь репетировал… но все заготовленные речи испарились из головы, оставив лишь звенящую пустоту. Не предполагал, что это окажется таким волнительным!
– Что? – смотрела она с тревогой.
– Должен сказать, да… У меня есть титул, но нет средств. Совсем. Проще говоря – я довольно беден. Из родственников остался лишь младший брат и еще старый Тимофей.
По мере того, как я говорил, глаза Катерины становились все больше, а лицо все бледнее. Похоже, я изрядно ее напугал.
– Подожди, это не все. Вернее… все. Все, чем я владею. Негусто, да. Иногда у меня так сильно болит раненая нога, что я делаюсь ворчливым и злобным псом, который желает лишь сдохнуть.
Я снова потер лоб. Катерина молчала, уже не пытаясь что-то спросить. Лишь смотрела не моргая, бледная и, кажется, чертовски испуганная.
– Я бываю несносен. У меня не самый лучший характер. Тебе надо знать это…заранее. Но я… буду тебя беречь. Не предам. Не обману.