Вопреки законам логики и физики.
Я выстрелил снова. Модест выронил револьвер и, упав на одно колено, зажал ладонью простреленную руку.
На миг повисла тишина. Ничего не понимая, я снова посмотрел на свернувшую пулю, застрявшую в стволе липы. Давыдов промазал? Мне повезло? Да полно… не бывает такого!
– Благословение духов. Неуязвимость, – страшно, отчаянно прошептала Мещерская. А потом завопила жутким нечеловеческим голосом: – Это значит… Мы опоздали! Зимородок добровольно отдала свое сердце!
– Но как? – завизжала Глафира.
– Вы все-таки дура, – прошептала Елизавета и почему-то улыбнулась.
Елена откинула голову, раскрывая рот, из которого вывалился язык, и ужасающе закричала. Этот крик бил наотмашь, словно хороший удар кулаком, от которого все стоящие во дворе повалились на колени, пригнулись ветви деревьев, облетела листва. Раскинув руки с удлинившимися когтями, Мещерская заорала-завыла:"
"– Забрали… Обманули… Опоздала! Столько лет ждала.
Волосы Елены – когда-то медовые и красивые, а сейчас больше похожие на грязную солому, – встали дыбом. Небо потемнело в один миг, редкие облака начали заворачиваться в грозовую воронку, внутри которой проскальзывали шипящие молнии.
– Бегите… бегите! Дима… Катя! Спасайтесь! – Печорская с трудом поднялась и шатаясь сделала шаг в нашу сторону. Но нас всех буквально пригвоздило к земле неведомой властной силой, не дающей не то что бежать, даже ползти! Мышцы налились запредельной тяжестью, казалось, в руке я держу не револьвер, а пудовый мешок с мукой. С трудом, преодолевая жуткое оцепенение собственного тела, я щелкнул курком и выстрелил.
Попал.
Пули пробили тело Мещерской точно под корсажем ее бардового платья. Прямиком в сердце.
Вот только грязная ткань не окрасилась живой кровью. Елена посмотрела на дырки, потом на меня и гаденько захихикала.
– Глупый мальчик. Я давно мертва, и душа моя во власти Владыки. А тело…
Мещерская повела головой, облизываясь. Ее волосы все еще стояли дыбом, между губ мелькал гадкий черный язык.