И всё это смешивалось – непрерывно, страшно, отвратительно – с тем, как я горела от желания и в воображении отдавалась Элору. Два эфемерных мира, треснув, начали сливаться, просачиваться друг в друга, и под нами вместо мехового покрывала растеклись кроваво-красные простыни, мы утопали в них, но это не останавливало сладострастных стонов, и меня снова тошнило.
В конце концов, я не выдержала. Записку придворному целителю я писала трясущейся рукой, почти не видя букв, и с лица текли, обжигая, слёзы. Мне нужно было снотворное, и стало плевать, что после такой просьбы, после так написанной просьбы, приправленной каплями слёз и расплывающейся туши, целитель Велларр точно заинтересуется моим здоровьем.
«Ради Великого дракона, пришлите сейчас и без лишних вопросов», – было последней фразой записки, и Велларр действительно прислал сразу и без лишних вопросов гранёный флакон с леденящим зельем зеленоватого цвета. Драконов сложно чем-то опоить, всё лишнее слишком быстро выводится из тел, но действия зелья хватило вырубить меня, и даже сновидений почти не было.
А новый день… в чём-то, может, и был лучше. Онемение помогло пригасить чувственные ощущения, но всё равно я не могла забыть, как сцены страсти смешивались с воспоминаниями о моей убитой семье, и от этого было так тошно, хоть кричи.
Обнимая сердце коллекции я не ощущала покоя, которое, как говорят, они дают своим драконам. Мне хотелось сбежать из этой меховой темноты. Пусть с моим покрывалом, оберегая его и лелея, но сбежать подальше отсюда, от Элора, присутствие которого давило на меня даже сквозь разделяющие нас стены.
Я ощущала, что он в своей комнате, совсем рядом, и брачная магия тянула к нему.
Солнце уже поднялось, высушило росу, согрело пахший зеленью воздух. Я окинула взглядом парк, наслаждаясь тем, что его первозданный видом ничем не напоминает о прошедшем отборе.