— Что, конечно? — подозрительно переспрашивала, ей казалось, что он ее не слушает.
— Конечно люблю, кого мне еще любить? У меня больше никого нет, — убедительно заявлял он, целовал надутые губки, немного тискал шикарную грудь и, шепнув, — до вечера, — убегал.
Зря он говорил, что ему любить больше некого. Именно после одного из таких примирений через некоторое время, в октябре, стало известно, что их уже трое. Настя, визжа от счастья, висела на Сергее и тыкала ему в лицо лакмусовой бумажкой с двумя полосками.
— Ты не рад? — рыжие глаза расширились, коричневые точки на радужке начали преломляться в выступивших на глазах слезах.
— Насть, — позвал он ее, не зная, что дальше сказать.
Слезы стояли в ее глазах, но говорила она четко, ровно, без дребезжания в голосе.
— Сережка, ты мне врал. Ты меня ни фига не любишь, — заявила она.
Потом, поджав губы, не спеша одевалась, попутно заказывая такси.
— Куда собралась? — преградил он ей выход.
— К родителям, куда же еще, — хмыкнула.
— А ребенок что? — в его голове наивно мелькала еще надежда, что существует какой-то волшебный выход из создавшейся ситуации. Ну, то, что он не совсем волшебный — это да. Проходил ведь он через такой выход однажды, тогда с Олеськой. Может и сейчас?
Настя внимательно осмотрела его, как идиота, и безапелляционно заявила:
— Я постараюсь сделать все, чтобы ты его не увидел, — оттолкнув Сергея в сторону, скрылась за дверью.
Он был почти уверен, что не пройдет и пары часов, как тесть его вызовет, будет ругаться, капать на мозги, потом Сергей заберет Настю и дальше они уже разберутся сами.
«Тоже мне, святая невинность, характер показывает. Типа забыла, как поженились. Любит — не любит, ходит, гадает на ромашке. У самой детство в одном месте, еще игрушку в виде ребенка захотела. Обрадовалась дура!», — так он размышлял, нервно меряя шагами комнаты.
Но никто ему не позвонил ни в этот, ни на следующий день.