Кира бережно подняла с пола бутылку (какое счастье, что в этом доме на лестнице лежат такие толстые ковры) и лишь потом соизволила ответить Нине, которая тряслась на площадке второго этажа, словно не решаясь спуститься вниз.
– Что произошло?
– Кто-то кричал, – пояснила ей Кира. – Там.
И она протянула руку налево от гостиной.
– Там папа! – побледнела Нина.
– Не знаю. Крик скорее был женский.
– Все равно! Папа! Папочка! Папуля! Что случилось?
С воплями Нина скатилась вниз по лестнице. Причем двигалась она так неосторожно, что вышибла из рук Киры драгоценную бутылку, которая вторично полетела на пол.
– У меня в детстве был такой же коврик! – умилилась Кира, которую уже порядком развезло от выпитого. – Висел на стеночке возле моего диванчика.
Но Виктор Алексеевич не был расположен к сентиментальным воспоминаниям чужого детства.
– Ниночка! – воскликнул он, увидев дочь. – С тобой все в порядке, дорогая?
Заключив дочь в объятия, он внимательно оглядел ее, убедился, что она в самом деле цела, и снова заволновался:
– А Рина? Где она? Ты видела сестру?
Но вскоре появилась и Рина. А за ней потирающая глаза Леся и следом дядя Митя. Подтянулись и слуги. Они хотя и спали в служебном флигеле, но суматоха, поднятая на хозяйской половине, донеслась и до них.
Дядя Митя явился в роскошных, вышитых золотом и шелком тапочках с круто загнутыми кверху носами. При этом на нем была надета слишком тесная для его комплекции атласная пижама нежно-абрикосового цвета, которая грозила лопнуть по швам при малейшем неосторожном движении своего владельца.
Нина и Рина красовались в одинаковых трикотажных пижамках с гномиками и собачками. Наряд для взрослых девиц довольно странный. Два взъерошенных воробья, бессмысленно чирикающих:
– Что? Кто? Где?
Женская прислуга щеголяла большим ассортиментом ночных туалетов с вещевого рынка города, начиная от просторных ситцевых ночнушек в мелкий цветочек и кончая пеньюарами из стоящих колом кружев и безобразных спортивных штанов.