Когда же начальник финансового отдела канцелярии Смолина, уличенный в тяжких злоупотреблениях и отстраненный от должности, наложил на себя руки — удавился в петле, — это сочли красноречивым признанием вины и косвенным оправданием для самого обер-интенданта. Мол, подчиненный согрешил, а начальник — лишь недоглядел.
Тронутый стенаниями Лукомского и щедро подкрепленный «знаком признательности» от самого Смолина, Барышев дал твердое слово вытащить его из трясины. План созрел дерзкий и циничный: раздуть громкое дело графа Иванова-Васильева, обвиняемого в государственной измене и хищении казенных средств в пользу врага.
И вот теперь — полный крах. Сидя в кабинете, Барышев с леденящей душу ясностью осознал: перед ним — не попытка Государя защитить опального зятя. Здесь кроется нечто куда более грозное и непредсказуемое. В памяти с жуткой отчетливостью всплыли строки высочайшего повеления, перечеркивавшего все его расчеты: «Все сведения по настоящему делу изъять.
Барышев сидел, словно парализованный, подавленный и растерянный до крайности. Деньги Смолина — те самые, что должны были стать платой за спасение, — были уже не просто взяты, а безвозвратно потрачены. Что-то нужно было предпринять немедленно, отчаянно. Но что? Мысль, скованная ужасом, беспомощно билась в замкнутом кругу.
* * *Полковник Лукьянов, скрупулезно проверяя полученные документы, потребовал для ознакомления материалы по делу обер-интенданта Смолина. Предъявленный им верительный знак мгновенно снял все вопросы у секретаря. Бегло просматривая папку, в самом конце он наткнулся на рапорт. В нем значилось: подследственный Анукин Фёдор Проханович обнаружен в съёмной квартире повешенным.