— Надеюсь, перевод в крепость не слишком вас устрашил? Условия содержания приемлемы?
— Вполне, ваше сиятельство. Весьма неожиданно для меня, — горько усмехнулся Кудасов.
— Перевод связан с опасением за вашу жизнь. Дело в том, что Анукин наложил на себя руки, — сообщил я, внимательно следя за реакцией Кудасова, как и Куликов. — Он оставил покаянное письмо, в котором признаётся во всех преступлениях.
Кудасов побледнел, в глазах мелькнул животный страх.
— Я знал… это страшный человек, — еле выдохнул он.
— Кто он, Кудасов? Скажите нам, мы постараемся вас защитить, — попытался я зацепиться за его испуг.
Он замер, тупо уставившись в стол.
— Кудасов⁈ Очнитесь! — резко окликнул я, пытаясь вернуть его к реальности.
— Я… я. не знаю, кто он, клянусь богом, не знаю, — жалобно прошептал он.
— Хотя… — он вдруг встрепенулся. — Постойте! Однажды, лишь однажды, в Тифлисе, по служебным делам… Мы с Анукиным ужинали в ресторане. Он был изрядно под хмельком и вдруг сказал: «Светлая голова, недаром генштабист! Выпьем за его здоровье!» Больше я ничего подобного от него не слышал.
Мы с Куликовым переглянулись.
— Ваше сиятельство… — голос Кудасова дрожал. — Скажите прямо, без утайки, что мне грозит? Умоляю вас… Нет сил томиться в неизвестности. — Он смотрел на меня глазами затравленного зверя.
— Окончательное решение мне неведомо. Жан Иванович, ваше мнение?
Куликов задумался на мгновение.
— Я полагаю, что ваше сотрудничество со следствием непременно зачтется в вашу пользу. Скорее всего, вас ожидает лишение дворянского звания, конфискация имущества и ссылка на поселение в отдаленные губернии, — произнес он размеренно.
— Да, да, конечно! Благодарю вас! — Кудасов закивал, но тут же сжал кулаки. — А семья?.. Что будет с детьми?
— Нечто для проживания, вероятно, оставят. Но лишение дворянства и перевод в мещанское сословие — неизбежны.
— Да, понимаю… — Кудасов опустил голову, голос его был безжизненным. — Благодарю вас, господа, за содействие.
Конвойный тронул его за локоть и увел. Мы молча смотрели, как его тень растворилась в полумраке коридора.
— Хоть что-то… — тяжело вздохнул я, ощущая горечь полуправды и неопределенности.
— Не скажите, Пётр Алексеевич! — Куликов оживился, его глаза загорелись азартом следопыта.