Что делать с рапортом, который донесли на вас, обвиняя в том, что вы подвергли опасности жизнь цесаревича. У вас какая-то способность настраивать людей против себя.
— Вы правы ваше величество, каждый мой приезд в Петербург приносит сплошные неприятности и неудобства вашему величеству. Моё недостойное и крайне вызывающее поведение буквально затмевают всё то, что мною сделано на благо отечества нашего.
Решил я не сдерживаться. Достало уже всё, честно служишь, рвёшь жилы, жизнью рискуешь, а тут какому-то чинуше не понравилось, как я с ним разговариваю.
— Даже сейчас вы думаете: Неблагодарный наглец, возомнивший из себя чёрт знает что.
Признаюсь, честно, хочу просить у вас отставки, осесть тихо у себя в поместье и не мешать никому жить. Имущественных наград у меня нет, казне ничего не должен, а по сему, ваше императорское величество, выразите мне своё императорское неудовольствие.
Бенкендорф и Дубельт замерли, следя за государем с напряженным вниманием. К удивлению всех, вопреки ожидаемому гневу, император выслушал меня с ледяным спокойствием и лишь спросил:
— Стало быть, Пётр Алексеевич, дом, коим Я намеревался вас пожаловать… вас не прельщает?
— Нисколько, ваше императорское величество, — ответил я твердо.
— Позвольте осведомиться, Пётр Алексеевич, — с легким, но опасным любопытством в голосе спросил государь, — что разумеете вы под «жить напоказ»?
— То самое, всемилостивейший государь, — отчеканил я, — когда иной барин: «С голым задом, а морда в цветах, да в лентах!» «Сиди на хлебе да на воде, а фасон держи!» Я же предпочитаю девиз попроще: «Лучше быть, нежели казаться».
— Убедительно, граф. Верю вам, что всё ранее сказанное не ради бравады и позёрства, а истинно мыслите так.