— И незачем ему знать! Хватит ворошить мое прошлое! Я отбыл наказание — все!
Кибрит и Томин между тем принялись исследовать дно буфета. Он был высокий, громоздкий — явно переехал сюда из прежнего жилища, где располагался привольно, не достигая потолка, может быть, на метр. У хозяев либо не было средств на новую мебель, либо не отличали они старины от старомодности и почитали за ценность многоэтажный гроб с бутылочно-зелеными стеклами в дверцах. Это был наиболее обжитой Михеевым предмет обстановки, и обыск на нем задержался.
— Ваш друг, — обратился Пал Палыч к бежевой шторе, — судился за изготовление фальшивых денег. Это и есть восемьдесят седьмая статья. — Игнатовы ноги в стоптанных ботинках переступили, словно ища опоры более прочной, чем пол. — И, думаю, хотел вернуться к прежнему. Но возраст не тот, сноровка потеряна. Понадобился помощник. И тут он разыскал вас. Есть подозрение…
Батюшки, что вытворяет глазами, испепелить готов!
— Гражданин Михеев, у меня будут ожоги.
Зиночка. Что-то выкопала… Ну конечно! То самое!
— Уже не подозрение, — сказала она, понимая, что прямо-таки артистически вписывается в ситуацию. — Это называется «следствие располагает убедительными доказательствами», — и повернула лицом к публике склеенную из нескольких фотографий сильно увеличенную двадцатипятирублевку.
— Обалдеть! — выдохнул Афоня.
— Была прикреплена снизу к дну буфета.
Игнат показался из-за шторы.
— Видите, расчерчена по зонам трудности.
Зина вышла, оставив на столе гигантскую купюру."
"«Следствие располагает доказательствами, — думал Пал Палыч. — Располагает. А я и теперь не знаю, почему он убил… истинной причины. Серов открыл бы глаза. Да разве он сам не готовился открыть глаза? И скоро… Если б они с Игнатом уже печатали, Серов грозил разоблачением — то понятно. А так…»
— Вы ведь привязаны к ребятам, верно, Михеев? И во что собирались втянуть.
На Михеева будто кипятком плеснули.
— Я должен был отдать их вам, да?! Чтобы они надрывались, как все?! Приносили пользу обществу? Я не хотел, чтобы вы приносили пользу! — воззвал он к Никишиным. — Я хотел, чтобы вы по-настоящему жили, для самих себя! Чтоб все могли! Свободные, сильные! — и снова Знаменскому: — Плевать я хотел на ваше общество! Что вы можете им предложить? Им лично?
— То, что делает человека человеком. А не просто двуногим. С крепкими зубами, а иногда и с ножом.