— Прописные истины на скорую руку. Михеев красноречивей. Но что-то надо отвечать. — Свобода… Совершать преступления? А потом расплачиваться годами за решеткой?
— Нет, Игнаша, клянусь! — страстно заговорил Михеев в последней попытке сохранить хоть что-то от отношений с ребятами. — Ты сделал бы мне одно клише! Одно-единственное клише — и все! И живи, как хочешь, пиши свои картины, остальное я беру на себя! Вам с Афоней идут чистые, настоящие деньги! Ведь все преступления ради денег, а это — самое честное: не взятка, не кража, никому в карман не лезешь, не отнимаешь.
Он зашелся, застонал от картины несбывшегося счастья и в бешенстве потряс кулаками в сторону Пал Палыча:
— Ох, если б не вы, проклятые!
Из двери выглядывали понятые. Живой фальшивомонетчик! До конца дней хватит рассказывать.
— Если б не мы? Как, Игнат? — тихо спросил Пал Палыч.
— Н-нет… все равно нет… — Игнат швырнул на пол забытые в руке, поруганные свои гравюры.
«Как знать, хорошо, что мы поспели вовремя», — подумалось Знаменскому.
Афоня сполз с дивана, собирал гравюры, давясь слезами, что-то бормоча. Пал Палыч расслышал «благодетель» и, кажется, «санитар истории».
Михеев поник, раздавленный. И Пал Палыч чувствовал — не он уложил Михеева на лопатки, тот еще сопротивлялся бы, если б не отшатнулись от него ребята, не отвергли его.
На секунду возник Томин, вручил записную книжку и письмо. Книжку Пал Палыч полистал бегло — немногочисленные адреса и телефоны.
Пробежал первые строки. Письмо от женщины, с которой Михеев был когда-то близок. Вероятно, и его отложил бы Знаменский на потом: читать чужие письма — не привилегия, а обязанность следователя, всегда немного стыдная, особенно на людях.
— Я вас очень прошу, Павел Павлович, — почти униженно произнес он, — наедине. Пожалуйста!
Все разоблачения претерпел публично и вдруг застеснялся давней любовной истории? Странный тип. Боится, что я процитирую ребятам набор интимных фраз?.. Ладно, уважим.
— Никишины, посидите в той комнате. Дверь за собой закройте.