Она открыла рот для безусловного «да», но победила привычка говорить правду:
— Я уверена! Больше же некому! Он уже совсем собрался… схватил его за пиджак и стал трясти!
— Но чтобы ударил, значит, не видели? — спросил лейтенант.
— Не могла же я ждать! Я побежала за вами!"
"— Тэ-ак… Граждане, кто был свидетелем происшествия?
Люди переглядывались, доносились отрывочные реплики: «Я уже на свисток подошел…», «К сожалению, ничем не могу…», «Услыхал, девушка кричит… А что к чему — не присутствовал».
Врач убрал стетоскоп.
— Думаю, сотрясение мозга. Я уже попросил вызвать «скорую».
— Спасибо, доктор. Гражданин Платонов, почему вы пытались скрыться?
— Я?! — засмеялся Платонов. — Наоборот, девочка от меня скрылась. Тогда я пошел своей дорогой… Не за что меня брать, начальник. Можно паспорт… обратно?
— Не отдавайте ему, не отдавайте! — взмолилась Рита.
— Конечно, если сомневаетесь, запишите фамилию и прочее. Только ведь свидетелей против меня нет.
— Но как же так?! Как же так?.. — Девушка осмотрела окружающих полными слез глазами, остановилась на интеллигентном наблюдателе.
Точно против воли он сделал шаг вперед к Платонову:
— Врешь. Ты его ударил. Назвал дохляком и ударил.
2
Так завелось это дело, фабулой своей похожее на сотни других. Но ему сопутствовали два особых обстоятельства, первое из которых переместило ординарную папочку на Петровку.
Заключалось оно в том, что арестованный Платонов оказался рабочим кладбищенской мастерской. На следователя и начальника райотдела милиции начали массированно давить.
Когда начальнику райотдела пригрозили учинить разгром на могилах его стариков (на том же кладбище похороненных), он впал в малодушие. И дело, вероятно, закрыли бы «за малозначительностью» или еще с какой благовидной формулировкой, но из больницы сообщили об ухудшении состояния потерпевшего.
И начальник райотдела упросил Скопина принять дело в свое производство, а перед защитниками Платонова притворно разводил руками: дескать, рад бы, да начальство вдруг забрало в приказном порядке.
Вторым — менее необычным, правда, — обстоятельством была неуверенность в единственном свидетеле по фамилии Власов.