Коваль отмечает ногтем на схеме один из кружков:
— Кто-то новый?
— Зловредный старикашка. Под восемьдесят, а все хорохорится.
— Не трогай. При его занятиях дожить до восьмидесяти — уже достаточно уважения, — укоряет он Хомутову.
Звонит телефон на отдельном столике.
— Я подойду, — говорит она.
Имитирует нервный телефонный разговор:
— Да… Когда?.. А-а, понятно… Хорошо.
И оборачивается к Снегиреву:
— Недоразумение у тебя на доставке.
— Что именно?
— Зачем я буду, Матвей… Сам разбирайся, сам объяснишь Олег Иванычу.
"По лицу Снегирева струится некая рябь, отражающая внутреннее сомнение. В памяти всплывает визит на Петровку, который он утаил. Может, об этом узнала Хомутова? Однако Хомутова держится естественно. Коваль невозмутимо изучает ее схему.
— Я не прощаюсь? — нерешительно говорит Снегирев.
— Конечно, возвращайся скорей, — улыбается Хомутова.
Секунду-другую он еще медлит, затем стремительно выходит.
— Привыкаешь к человеку, — говорит Коваль. — Мне его будет не хватать.
Ледяным холодом повеяло за столом, когда присутствующие поняли смысл его слов. Снегирев был одним из них. Его судьба, решенная Ковалем столь мгновенно и единовластно, могла стать — или может стать — судьбой любого. Они ждут объяснений, Коваль их дает:
— К вашему сведению, на обратном пути я проинспектировал Хабаровскую трассу. Знал выгоны и места, где ехали верблюды. Двое оказались без напарников. Третий с напарником, но они всю дорогу пили водку! Можно так возить товар?
— Олег Иваныч, нельзя! — восклицает Коля.
— Коля, я его предупреждал. И Люба тоже.
— Сколько раз, — подтверждает Хомутова. — Клялся-божился!
— Олег Иваныч, несоразмерно, — говорит Крушанский.
— Феликс воздерживается?
— Я, разумеется, тоже против.
— Рад, что вы откровенны, — доволен Коваль. — Но я не все сказал. Матвей под нашим крылом работал отдельно на себя. На днях, например, приобрел полпуда гашиша.
— Олег Иваныч, он не из жадности! — осмеливается Коля.
— Это анархизм. Мы ведем войну, может быть любое. А он путается неизвестно с кем. Подловят, трое суток просидит без дозы — и продаст… Матвей — один из вас пяти, кто знает меня! Кроме Любиных «псов».
Нарушает наступившую паузу Феликс:
— Матвея никто особо не любил, плакать не будем. Но прикидываем на себя.
— То есть чем ограждены ваши шкуры?
— Да.
— Ничем, если станете вредить общему делу.
По дороге Снегирев настороже:
— Я из машины не выйду.