Знаменский кивком отпускает Сажина, сверток убирает в сейф. У Ардабьева тревожно раздуваются ноздри.
— Знакомый запах? — оборачивается Пал Палыч. — Она самая, анаша, — и вытирает пальцы платком.
А в дверях уже конвоир. Чеканит:
— Арестованный Папрыкин доставлен, товарищ полковник!
— Спасибо, можете идти.
Пока Знаменский подписывает Ардабьеву пропуск и проставляет время, тот смотрит на Папрыкина и видит того высокого парня, который с приятелем при Ардабьеве подошел к Валентинову со словами: «Отец, ларек торгует?»
Арестованный и Ардабьев узнают друг друга, последний — с оторопью.
Пал Палыч короткого обмена взглядами не замечает, а если и замечает, то не придает ему значения: Ардабьев в этот момент к нему спиной. Что касается Папрыкина, то любой уголовник, попав на Петровку, пристально всматривается в каждое лицо, стараясь на всякий случай запечатлеть его в памяти.
— Желаю успеха, — жмет Пал Палыч руку Ардабьеву. — Держите со мной контакт.
— Спасибо, Пал Палыч, до свидания.
В коридоре Ардабьев приостанавливается, утирает лоб.
А тут еще второго парня ведут. И он тоже узнает Ардабьева. И поскольку конвоир идет сзади и физиономии арестанта не видит, то, по-своему истолковав пребывание здесь Ардабьева, корчит выразительную гримасу: и ты, мол, горишь?
Конвоир вводит его в дверь, соседнюю с кабинетом Знаменского.
А Ардабьев ускоренным шагом направляется к выходу, почти впопыхах сдает пропуск постовому и только на улице переводит дух.
Знаменский же ведет допрос Папрыкина:
— Кто из вас двоих инициатор грабежей?
Тот тычет себя в живот, в грудь, в голову:"
"— Здесь инициатор! Здесь! Здесь! Все внутри требует: заправься! Ах, у старичков пенсию отняли! Да голодный наркоман способен… мать родную готов за горло!
Знаменский листает тоненькую папочку дела, находит допрос матери.
— По ее словам, так и было. После чего вы ушли из дома. А еще раньше с работы.
— В зарплатной ведомости расписаться не могу, руки трясутся, — он поднимает над столом кисти, они действительно вздрагивают. — Суп в столовой возьмешь — половину расплещешь. Последнее время по три дырки колол.
Руки его уже нетверды, но природной силы в нем еще хватает, организм сопротивляется разрушению. А вот духовный, интеллектуальный урон велик, и потому у Папрыкина нет четкого лица.