Слишком молод для Элисы. Они хорошие друзья, но я заверяю вас, что между ними не могло быть ничего. Да и потом Альв не принимал участие в этом исторической походе по следам чудовища.
— Ах да, чудовище! А не кажется ли вам, что его никогда не существовало? Как легко сослаться на него, когда ни за что не хочешь отвечать сам.
Тут Андреас не сдержался и выставил их вон, не забыв рассказать о великом горе, что посетило все три усадьбы. По-настоящему заботу об Элисе проявляет лишь один он. Остальные только осуждают.
— Идите домой да перечитайте ваши заповеди еще раз, — крикнул он, захлопывая за ними дверь.
После их ухода Андреас не мог успокоиться еще несколько часов.
Церковный совет больше ничего не стал предпринимать.
Когда березы оделись в свой весенний наряд, Элиса разрешилась от бремени. Роды прошли на удивление легко. Она родила прелестного мальчика Йона. Его окрестили так в честь деда Йеспера. Малышом восхищались все.
Поздравлять Элису пришли все. Все, кроме Габриэллы. Ту замучил ревматизм. Пришли поздравить даже братья и сестры Элисы, все время державшиеся в отдалении. Им было стыдно за Элису. Потом пришли из Эйкебю, считавшие себя ближайшими родственниками Людей Льда, а за ними потянулись любопытные жители деревни.
Давно уже в Линде-аллее не ели такой вкусной каши!
Не пришли только члены церковного совета, но Элиса и думать о них забыла. Она лежала в кровати с малышом на руках, светясь как маленькое солнышко. Девушка не уставала восхищаться этим маленьким комочком и бесконечно выражала свои восторги.
Элиса была белокура, а у Йона — черные как смоль, волосы. Темно-карие глаза. Никто, кроме Виллему и Доминика, не догадывался, почему у него такой цвет глаз.
Возвращаясь, домой из Элистранда, Виллему спросила:
— Тебе кажется, он… скоро будет здесь?
— Да. Он все ближе и ближе. Сначала никак не мог решиться, а теперь его словно кто гонит сюда.
— Он решился, — кивнула Виллему.
— У него словно гора с плеч. Я так чувствую.
— А он найдет дорогу?
— А как же! Ведь добрался же он до Кристиании и…
— Он что, совсем близко?
— Ага.
— Скажи… Ты говоришь, он решился. Тогда он, верно, изменился? Стал думать иначе?
— Вряд ли.