В таких семьях, как моя, так принято. Это норма. Скорее всего, я закатила бы скандал с голодовкой и прочими рычагами давления на родителей, НО…
— Конечно, не сейчас. Ты еще слишком молода. А лет через, — отец морщится, прежде чем продолжить, — лет через пять. А пока помолвка…
— Пап…
Прежде, чем успеваю хоть что-то произнести, вижу, как уголок рта отца судорожно дергается и он почти рычит:
— Сейчас не время показывать свой характер, Мирьям! Мы с Мансуром договорились, что ты сама выберешь, с кем именно из его сыновей обручишься, — отец вытягивает вперед указательный палец и только сейчас я замечаю, как трясётся его рука.
— Подумай хорошо, дочь.
Стою, как вкопанная, наблюдая за тем, как отец тянется рукой к бархатной темно-зеленой коробочке на столе, которую раньше не замечала. Он как-то нерешительно перекладывает ее из руки в руку, а затем бурчит:"
"— На, вот… бери. А теперь, оставь меня. Мне нужно побыть одному.
Делаю пару шагов вперед, чтобы взять бархатный футляр. Отец тут же отходит к окну. Не оборачиваясь, глухо ворчит, затягиваясь очередной порцией никотинового яда.
— Там серьги. Ну, те, про которые ты мне все уши прожужжала на той неделе. Сглатываю, потому что они баснословно дорогие. — Спасибо, — звучит без тени благодарности. Горло словно сжимают кованые тиски. Глаза щиплет, но вовсе не от радости, а от обиды.
У меня будто купили что-то очень дорогое абсолютно за бесценок… Только вот все полностью я прочувствовала лишь через несколько лет. Честь, свобода, выбор — вот цена отцовского подарка.
Глава 43
Мирьям
Чтобы хоть как-то успокоиться, механически поворачиваю в сторону зимнего сада. Место, где я ни раз спасалась от родительского гнева и гнета. Только здесь — среди экзотических и комнатных растений, я чувствую себя хоть в какой-то иллюзорной безопасности, которая сродни эфемерной дымке.
Застекленное помещение с алюминиевыми и деревянными каркасами будто пропитано изысканными ароматами жимолости и недавно зацветших желтых лимонов.