От услышанного неосознанно сильнее сжимаю пальцы, ведь речь идет о том, кого я выбрала себе в женихи. Тут же крупно вздрагиваю, когда нежную кожу безжалостно пронзает один из острых, словно цыганская игла, шипов вьющейся розы.
Садулаев Давид выходит из-под раскидистых крон деревьев.
Высокий, красивый… Опускаю взгляд. Не хочу видеть, как он направляется к этой… с тиоциановыми волосами. Красная капля крови почти символично скатывается по моей алебастровой коже и пачкает нежные кремовые лепестки цветка. Почти тоже самое происходит и в моей душе.
Эта женщина — такая фигуристая, пышущая чувственностью… и я со своими сорока восемью килограммами. Как говорит мама — юный только начавший распускаться бутон. Почти не дышу, прислушиваясь к их разговору. То, что между ними близкие отношения, и дураку понятно. Давид молчит, но даже со своего места я вижу, как молодой человек обескуражено сводит темные густые брови на переносице.
— Все из-за этой девчонки? — рыжая затравлено
заглядывает в темные глаза собеседника, надеясь на честный ответ. — Я так и знала, что Мансур договорится о вашей помолвке! — расстроенно заламывает пальцы."
"Пышная грудь высоко поднимается над корсажем платья гранатового цвета. Она почти задыхается — настолько взволнована. Неожиданно потеряв последние крупицы гордости, рыжая буквально бросается на Садулаева.
— Кристин, к чему все это? — на чувственных мужских губах появляется невеселая улыбка, которая совершенно не затрагивает темных глаз. В них не отражается ничего, кроме досады. Он едва заметно морщится, а затем неловко проводит по затылку, из-под бровей глядя на любовницу, которая все никак не хочет смириться с новым очевидным статусом бывшей.
Голос женщины отчаянно дрожит и даже слышатся душащие ее рыдания, когда она, нетерпеливо смахнув слезы, перебивает:
— Женись, раз так надо, но, Давид, только не гони меня. Пусть эта будет женой, родит наследника, а мне… мне и встреч хватит. Милый, я тебя так ждала.