Больше того: войти в состояние, в котором она начинала соображать в десять раз лучше, чувствовать острее. Словно живешь быстрее окружающих. Быстрее самой жизни.
Кармелиту многократно высмеивали за то, что на сцене она бьется как припадочная, дергается, точно пропуская через себя электричество. Она и в самом деле ощущала разряды: бешеные нитяные токи музыки, нанизывающие ее на себя как бусину и встряхивающие, взбалтывающие, так что внутри все перемешивалось и растворялось. Где человек? Нет человека. Была Вероника Копытина: семьдесят восемь кило костей, мяса и кожи посредственного тургора.
Когда Кармелита, бешено трясясь, входила в резонанс с раскачиванием упругих музыкальных нитей, внутри разгоралось красно-золотое, хищное, жаркое и выплескивалось из нее наружу. В зоне поражения оказывались все, кто мог слышать ее и видеть.
Кармелита всегда приглашала недоброжелателей на свои концерты: знала, что от этой магии защититься они не смогут. Даже те, кто презирал ее, выходили из зала если не фанатами, то по меньшей мере людьми, хорошо понимающими фанатов.
Кармелита замедлила свой лихорадочный бег, а затем и вовсе остановилась.
Комод, вывалив челюсть ящика, бессмысленно таращился на нее. Павлиньи перья в напольной вазе широко раскрывали зеленые глаза. Вся комната смотрела на женщину, словно вопрошая: что тебе нужно здесь? Уходи прочь, ведьма! Не ищи того, что тебе не принадлежит! Не пытайся управлять тем, что тебе не подвластно.
– Еще как подвластно, – сквозь зубы процедила Кармелита.
Он должен был, должен оставить здесь свой клятый сотовый!
– Куда ты его дел, сволочь?
И в следующую секунду она заметила серебристый бок айфона, сверкнувший в луче заходящего солнца. Отдернув штору, Кармелита схватила телефон и издала глухой рык: экран был заблокирован паролем.
В коридоре послышались шаги.