– Рассуждал так: вот окажется этот щенок среди нас, сравнит со своими, прости господи, рэперами, и захочет, чтобы его и впредь звали на такие сборища. Знаешь, чего стоит приглашение к Грегоровичу? К самому Грегоровичу! – он интонацией выделил «самому», одновременно ухмылкой подчеркивая, что не стоит относиться к этому всерьез. – Я же король сцены! Любимец публики! Лучший из лучших, ну, или лучший из худших, это уж как вам больше нравится.
Даже Бабкин, которому этот напомаженный турецкий принц был не по душе, вынужден был признать, что самоиронии Богдану не занимать.
– Только корона-то стеклянная, – другим голосом сказал Грегорович. – Можешь хоть золотом ее выкрасить, хоть серебром. Проку-то от этого! Покачнулся, потерял равновесие, она бац – и разлетелась на тысячу осколков. И тебя поранит, и твоих близких. А это всё, – он обвел рукой комнату, – декорации, бумажный занавес. Упадет случайная искра, и вспыхнет, сгорит всё к чертовой бабушке.
– Значит, вы позвали в эти декорации Джоника и своих друзей… – задумчиво сказал Илюшин.
Грегорович изумленно вскинул брови:
– Друзей? Матка боска, да нет, конечно! Какие они мне друзья! Ты что, в самом деле не понимаешь?
– Не понимаю, – покаялся Макар.
Грегорович закатил глаза, всплеснул руками, выразительно вздохнул и дал понять одной гримасой, как низко Илюшин только что упал в его глазах.
– Туса! – соизволил он сказать наконец. – Собрать нужно именно ее. Тусовку, тусовочку, родимую!
– Зачем? – спросил Бабкин.
Грегорович со страдальческим видом уткнулся лбом в ладонь.
– Голубчик ты мой, да потому что это пиар! Ты осознаешь, что такое для музыканта пиар?
– Не уверен.
– Пиар – это жизнь! – торжественно известил Богдан. И даже встал от переизбытка чувств.
Бабкин нахмурился: ниточки не связывались, картинка не складывалась. У Макара, по-видимому, тоже, потому что тот немедленно спросил:
– Откуда пиар, если здесь нет журналистов?
Грегорович застонал, не в силах вынести подобную бестолковость.