Но сейчас мне все равно. У меня тотальное равнодушие к тому, что было со мной. Я просто смеюсь. А Глеб подбегает, чуть не споткнувшись о парапет, но удерживает меня. Он в испуге, а я не могу остановиться смеяться.
– Черт, у меня сердце в пятки ушло. Как это вы делаете?"
"– Все дело в опорной ноге. Вторая нога просто докручивает. Именно поэтому кажется, что мы, балерины, – я понимаю, что пьяна, и голос мой немного странный, как и те ирисы, которые Глеб мне так и не подарил, – кружимся, не переставая. Важно показывать хорошую амплитуду и четкие формы.
– Понимаю. А голова? Не кружится?
– Нет, – растягиваю я свое отрицание. Вино с каждой секундой все больше овладевает моим телом. – Надо найти точку.
– Как в жизни?
– Ну да.
Глеб сажает меня на бордюр и начинает осматривать. Мы оба нетрезвые, наши движения смазанные и слегка неловкие. От этого смеяться начинаем сильнее. Словно заражаемся друг от друга.
Глеб проходит пальцами сначала вдоль бедра, не забывая про внутреннюю сторону и чувствительную кожу. Мурашки в момент покрывают мое тело. Мне нехолодно, на улице еще достаточно жарко, несмотря на вечернее время.
Он перебирает пальцами вдоль ноги, словно играет на фортепьяно.
Он доходит рукой до лодыжки. А меня простреливает в том месте, где его кожа касается моего маленького шрама. Резко убираю ногу. Но не получилось. Он в мгновение заключает ее в кольцо своих пальцев, словно надевает жесткие оковы. Нельзя ни сдвинуться, ни увести ногу в сторону. Хочется стряхнуть эти кандалы, сейчас они тянут меня на дно.
– Что это?
– Ты о чем?
– Не придуривайся, Мила. – Он притягивает мою лодыжку к себе ближе, находит эти маленькие шрамы. Их сразу ведь и не увидишь, только если присматриваться или проводить рукой, так, как сделал Глеб. Я отвлеклась за этот день, забылась, что даже ни разу не вспомнила про больную ногу, про то, что мне нельзя сейчас давать большую нагрузку на нее.