– Да у меня в России – ого! – земли немерено-нехожено, богатств не счесть: летом – шелка изумрудные, по осени – меха лисьи рыжие, зимой – серебро морозное – бери не хочу! Там солнце во все небо, там воля вольная, там березы белые, там… там… синицы по весне: тинь да тинь! – Горло перехватило смертельной тоской по родной земле, но Марина все же нашла силы усмехнуться в изумленное лицо Джессики: – Нет уж, не нужно мне вашего простого киселька с молочком, у моего батюшки и сливочки не едятся!
И только переведя дух, Марина сообразила, что говорила по-русски… И все-таки, судя по выражению глаз Джессики, та кое-что, если не все, поняла: не слова, так их смысл постигла своим кошмарным, острейшим, жесточайшим умом – и прикрыла глаза, чтобы скрыть от Марины мелькнувшее в них выражение страха.
– Тогда… ради чего? – пробормотала она, как бы не Марину спрашивая, а себя. – Чего же ради тогда ты здесь суетилась, подсматривала, подглядывала, выспрашивала?
– Ты не поверишь, Джессика, – усмехнулась Марина, опьяненная необычайной внутренней свободой.
Лицо Джессики поблекло, увяло, сморщилось. Но она была еще слишком сильна, чтобы сдаться без боя, а потому нашла в себе мужество усмехнуться бледными, искусанными губами:
– И та, что любила, и та, что ненавидела – мы обе умрем здесь, а бедняга Десмонд решит, пожалуй, что мы обе плюнули на него и решили попытать счастья где-нибудь в ином месте.
– Это еще почему? – насторожилась Марина.
– Да так, – повела бровями Джессика, и Марина вдруг прозрела: а ведь Джессика поручила Хьюго и Линксу убить Десмонда! Она не знает, что все обернулось совсем иначе!
Велико было искушение выпалить ей в лицо эту весть, поглядеть, как она растопчет, накрепко пригвоздит Джессику к полу, однако что-то неведомое удержало Марину от этого, и она постаралась сохранить на лице то же выражение недоумения.
Но Джессику было не провести.
– Тебе что-то известно, – прошипела она, – говори.