На моем самодельном ожерелье позвякивали два кольца Мэг. В какой-то момент я вспомнил, что позабыл боевой укулеле, но возвращаться было поздно. Оставалось рассчитывать лишь на свой голос.
Как я нашел муравейник? Сам не знаю.
Возможно, лес просто позволил мне найти его, зная, что я иду на смерть. Давно известно: когда ищешь опасностей, отыскать их бывает нетрудно.
Вскоре я уже сидел за поваленным деревом, изучая расположившееся передо мной логово мирмеков. Назвать его муравейником то же самое, что назвать Версальский дворец семейным домом.
Сколько муравьев я увидел? Даже не представляю. Когда достигаешь невероятных чисел, считать дальше уже бессмысленно.
Я приготовил стрелу и шагнул на поляну.
Заметив меня, ближайший мирмек уронил свою добычу и остановился. Усики его подпрыгивали вверх-вниз. Не обращая на него внимания, я прошел мимо и направился к ближайшему входу в туннель, что смутило мирмека еще больше.
Его примеру последовали несколько других.
Я давно усвоил такой урок: если ведешь себя так, как будто тебе это и положено, большинство людей (или муравьев) останавливать тебя не станут. Обычно уверенности мне не занимать. Боги могут находиться везде, где пожелают.
И, войдя внутрь, запел.
На этот раз укулеле не понадобился. И муза для вдохновения была не нужна. Я вспомнил лицо Дафны в деревьях. Вспомнил Гиацинта со смертельной раной на голове. Мой голос наполнился болью. Я пел о разбитом сердце. О душевной муке. Не сломавшись под бременем отчаяния, я направил его вовне.
Туннели усилили мой голос, разнося его по муравейнику, превращая в музыкальный инструмент все гнездо.
Каждый муравей, мимо которого я проходил, поджимал лапки и касался лбом пола, а его усики дрожали от вибраций моего голоса.
Будь я богом, песнь звучала бы сильнее, но и этого оказалось достаточно. Удивительно, какой глубины скорби способен достичь человеческий голос.
Я шел в глубь муравейника, не представляя, куда иду, пока не увидел растущую из пола туннеля герань.
Мой голос дрогнул.
– Умница, – сказал я, сворачивая в коридор.