– Умирает Василий… оружие и документы собирают?
– Так точно. Раненых перевязывают и погибших на полуторку грузят. Ребята быстро работают. Самолеты, того и гляди, могут появиться.
– Надо быстрее, – Федор закурил смятую папиросу. – И патронов больше набирайте. У меня к пушке и пулемету боеприпасов всего ничего осталось. А у тебя?
– Перегружаем с танка Крылова.
– Мотоцикл с разведчиками разбило. Прямым попаданием. Сразу обоих. Тела на танке лежат. Поторопи людей. Ты теперь у меня заместитель.
– Есть!
Я пошел к дороге посмотреть, как идут дела.
– Бросьте его. Он стационарный.
Десантники не поняли меня, и я разъяснил, что к нему потребуется станок, а станка нет.
– Собирайте лучше патроны и ручные гранаты. А эту дубину устанавливать некуда.
– Поняли.
Я заглянул в кабину, обошел дымившуюся машину с разбитым мотором. Немец в черном комбинезоне лежал лицом вниз. Он был жив, лишь притворялся мертвым.
– Штеен зи, – скомандовал я.
Немец с трудом поднялся. С испугом смотрел на меня. Оба бойца загомонили, подошли еще несколько человек.
– Куда направлялись? – спросил я по-немецки.
– На фронт… может, еще куда. Я – водитель. Делаю, что прикажут."
"Я послал за Шевченко, тот спросил через меня, знает ли немец о нашем десанте. Тот ответил, что знает, но мы все равно сумели напасть врасплох. Это было не так. Немцы увидели нас прежде, чем мы открыли огонь. Двигались настороже, готовые в любую минуту стрелять.
– Василий умер, – сказал Шевченко. – Закругляемся, уходим, пока самолеты не налетели.
– А что с фрицем делать?
– Я не Фриц, меня зовут Хеберт, – проговорил немец, умоляюще глядя на Шевченко.
– Хоть хрен моржовый! Какая разница! Тебя сюда никто не звал. Решай сам, сержант. Грузить его некуда. И быстрее… быстрее, я сказал.
– Расстреляйте фашиста, – не по-военному, а как-то по-граждански сказал я после короткой паузы.
Немец понял, и за секунды его лицо сделалось пепельно-серым.