Я развернул башню, рискуя свернуть ствол орудия о деревья, и выстрелил наугад. Степан Мотыль не знал, куда выбросить стреляную гильзу (мешал Шевченко), и я дал несколько очередей из пулемета.
– Огонь! – кричал Шевченко, принимая и выкидывая через люк гильзу. – Три осколочных, бегло!
Я видел пулеметную и несколько автоматных вспышек, метрах в ста на прогалине. Выпуская один за другим осколочные снаряды, представил, что творится в простреливаемой насквозь полуторке. Мы продолжали идти на скорости.
– Еще пять осколочных! Шевелись!
Я шевелился.
– Левее! Левее, мать твою!
Мы едва не свалились в промоину на краю дороги. Николай с такой силой рванул рычаги, выворачивая машину, что я упал на боеукладку. Степа Мотыль матерился так заковыристо, что можно было заслушаться. Судя по ругани, он сломал пальцы.
– Снаряды подавать можешь?
– Могу."
"Я выстрелил перед собой, видя впереди какое-то мелькание.
– Юрик! Юрик, что с тобой? Гони вперед!
Это кричали одновременно механик-водитель и Шевченко. По броне снова застучали пули. Я стрелял из пушки. Снаряды толкал в ствол Шевченко. Потом неслись вперед молча, уже без выстрелов. Запах сгоревшего артиллерийского пороха сменился кислым духом крови.
Пол был сплошь залит кровью. Снаряд пробил броню рядом с курсовым пулеметом, разорвал почти надвое радиста Юрика и смял, размолотил в кашу ногу Степану Мотылю. Обоих вытащили на траву. Степан еще дышал, но вместе с кровью уходила жизнь. Он мелко засучил второй ногой – начиналась агония. Я обошел танк. Из шести человек десанта осталось трое. Никон перезаряжал винтовку.
– Живой?
– Живой, товарищ сержант.
На полуторку было жутко смотреть. Кабина и особенно кузов были сплошь изрешечены пулями. Адъютант Олег лежал на траве, с накрытой замасленной тряпкой головой. Пули разбили ему лицо и череп. Водитель с добровольным помощником откручивали пробитый баллон.
– Машина на ходу?
– На ходу. Только трупы в кузове. Убрать бы надо.
– Пусть лежат.
– Два задних колеса пробиты. На четырех покатим. Нагрузка большая, могут и эти полопаться.