Нашему экипажу и трем десантникам досталась баночка трофейного искусственного меда, стограммовый кусочек шпика (тоже трофейный) и кучка давленных сухарей, которые Юрик принес в пилотке. Проглотили в момент, а в желудке пусто, как и не ели ничего. Можно было сварить грибов или вскипятить чаю, но крошечный костер Шевченко разрешил разжечь только для нужд Ивана Герасимовича, промывать раны.
Никон, привязавшийся ко мне, рассказал, за что попал в штрафники. В кругу солдат затеяли разговор о Боге. Парень, не думая, ляпнул, чему учили родители.
– Ты к чему бойцов призывал? – допрашивали Никона в особом отделе. – С фашистами, что ли, мириться? У тебя башка работает? В Сталинграде люди до последней капли крови дерутся, а ты агитацию развел. Штык в землю, и немца обнимать? Ты разницу между Отечественной войной и Мировой капиталистической чуешь? Там за мешки с деньгами людей гробили, а мы Родину защищаем. Значит, для тебя Родину защищать – грех?"
"Простодушный парень наговорил столько лишнего, что трибунал без колебаний вынес приговор: пять лет лагерей с заменой на месяц штрафной роты.
– Ты брось поповские настроения разводить. Предчувствия, чистая рубашка…
– Я ничего, – оправдывался парень и глядел на меня своими светло-голубыми глазами северянина. – Но душа что-то неспокойная.
– Почисть лучше винтовку и патроны протри.
– Есть, товарищ сержант!
Я тоже почистил два своих пистолета и трофейный автомат. Перебрал гранаты. Сходил к Шевченко и напросился проверить посты.
– Сходи, – пожал плечами тот. – Олег полчаса назад проверял. Ремонт танка заканчивают?
– Заканчивают.
Я проверил посты. Они были на месте. А часа через полтора с восточной стороны холма застучали автоматные очереди.
Стрельба разгоралась. К автоматам присоединились несколько пулеметов, торопливо хлопали винтовочные выстрелы. Прибежал один из десантников, зажимая простреленную руку.
– Немцы!
Мы все уже были наготове.