Мой командир взвода Миша Глазков по-прежнему едва поднимался. Контузия оказалась сильной. Иван Герасимович сказал, что ему надо полежать еще минимум сутки. Тяжело и долго умирал раненный в живот танкист. Он был без сознания. Для умирающего соорудили крохотный шалашик и уже вырыли могилу. У Гоши опухла культя. Иван Герасимович возился с ним у костра, выдавливая из-под кожи всякую гадость, обрабатывал культю какими-то мазями. Гоша сучил ногами, по лбу ручьем стекал пот. Спина у танкиста, получившего мелкие осколки в лопатки, распухла, словно подушка.
С моей «тридцатьчетверкой» возились сразу три механика-водителя и Мотыль с Юриком. Юрик больше балагурил, и я приказал ему разобрать и почистить пулеметы. Мимо меня прошел разжалованный капитан, бывший командир сгоревшего БТ. Мне было неудобно, что своим заместителем Шевченко назначил меня, а не капитана.
– Лихо вы в Т-3 врезали! Если бы не вы, досталась бы нам болванка.
Капитан, а теперь сержант странно посмотрел на меня и козырнул.
– Спасибо за благодарность, товарищ сержант. Большая честь.
И пошел дальше. Я догнал его и дернул за руку:
– Чего выделываешься? Мы оба на равных – штрафники. По-человечески умеешь разговаривать?
– В армии не разговаривают, а отдают команды и выполняют их.
Мне показалось, что бывший капитан выпивши. Я отпустил руку и пошел к Шевченко. Тот сидел с адъютантом Олегом и своим единственным уцелевшим разведчиком. Я присел рядом и прямо спросил:
– Почему вы капитана в заместители не назначили. Все же командир роты и опыт больше?
– Что, столкнулись с ним? – усмехнулся Федор. – Я тебе отвечу. Этот сопляк единственный бой когда-то удачно провел и пошел на повышение. Лучше бы он на х… пошел! Гонор, самоуверенность, водка не в меру.
Покормили людей остатками продуктов. Собрали все, что имелось. Получше – раненым, а остальное – кому что.