Я тоже не разделял восторженных настроений. Каялся перед ротным за тот случай на речке, где завяз перед боем на своем танке. Старлей великодушно брал всю вину на себя и в придачу к «лейтенанту» и новой должности обещал представить меня к медали «За отвагу». Мы обнялись и выпили по полкружки водки. Потом я свалился и проспал до обеда. Первый раз в жизни жестоко мучился от похмелья. Пил воду, чай. Петр Илларионович Жуков, видя мои страдания, налил кружку вина. Заставил выпить и поесть горячего супа. Меня потянуло на сон, и я снова завалился на нары.
Половину января мы оставались на формировке. Из дома пришли несколько писем. Мама писала, что все нормально. Я с запозданием узнал, что во время одной из бомбежек города ранили отца, он почти месяц пролежал в госпитале, но сейчас выздоравливает. Во всех письмах мама просила и умоляла меня беречь себя. Не верила, что я нахожусь в тылу, считала, что я ее обманываю. Некоторые строчки врезались в память: «Леша, родной, столько похоронок приходят, что я тетю Зину – почтальона просто боюсь.
У Петра Илларионовича Жукова убили под Вязьмой сына. Смотреть на него было жутко. Ходил, как не свой, без конца прикладывался к фляжке. Однажды ушел в лес. Я пошел его разыскивать, боялся – вдруг застрелится. Обнаружил его всего в слезах. Мужик крепкий, но горе его сломало. Я знал, что у Ларионыча с женой были какие-то сложности. Вроде гуляла на сторону, а «добрые люди» поспешили известить.
– Ларионыч, кончай пить, – потребовал я. – Ты видел, в каком состоянии у нас гусеницы? И сцепление до ума не доведете. Я твоему горю сочувствую, но возьми себя в руки, занимайся танком.
– Завтра с утра, – пробормотал Жуков.
– Никаких завтра. Пей чай, и беремся всем экипажем за перетяжку левой гусеницы.
– Левая нормальная, – сморкаясь, приходил в себя механик.
– Нас через три дня на передовую отправляют, – не догадываясь, что так и будет, сочинял я. – Зампотех ругался, тебя искал.
– Пошел он подальше! А в бой я хоть сегодня. За сына Витьку буду сволочей давить без пощады. Они меня запомнят!"
"В общем, сумел я как-то вывести из этого состояния нашего механика. Но характер у него изменился. Он рвался воевать, и мне не нравилась его горячечная торопливость.