Федотыч шел на средней скорости и по возможности объезжал погибших бойцов. Иногда не получалось, и гусеница накрывала мертвое тело. Слышался ощутимый хруст.
– Чего обижаться? – бормотал механик. – Вам все равно, а нам быстрее надо.
В узкой траншее, прорытой поперек улицы, торчали каски пехотинцев. Здесь укрепились остатки роты. Взводный лейтенант рассказал, что с утра атаковали трижды, пока не убили комбата и комиссара, а в ротах осталось человек по двадцать. Дали приказ держаться на этом рубеже и ждать подкрепления.
– Хорошо, что вы прибыли! Разведка, да?
– Разведка, – ответил я, оглядывая перепачканных сажей и землей молодых солдат.
Два противотанковых ружья и два ручных пулемета. Долго они не продержатся.
– Здесь где-то стоит в засаде немецкий танк. Как бы глянуть? – спросил я.
– Стоит, сучара, – подтвердил лейтенант. – И бронетранспортер с пулеметами. Скапливаются для атаки. Сам хочешь их уделать?
– Сам.
– А может, своих дождешься?
Я не стал объяснять, что от роты осталось всего два танка, а где наш батальон, толком не знаю.
– Там за поваленным плетнем – окоп, – шептал мне на ухо лейтенант. – Пулеметчики переулок караулят. Сволочи, наших подстерегли и человек двенадцать с ходу уложили. Может, заодно их на гусеницы намотаешь?
– Намотаю, – пообещал я. – Ты мне человек пять с собой дашь?
– Дам.
– Давно воюешь?
– С декабря, – ответил лейтенант. – В феврале освобождали Харьков, а спустя месяц опять отдаем.
"Мне нравился этот парень, который даже в такой тяжелой обстановке не терял присутствия духа и собирался драться с танками гранатами и дурацкими бутылками, от которых сгорало больше наших бойцов, чем немецких машин. Немцы, наступая, обстреливали все траншеи.