Остальной экипаж «ганомага» уже выскочил через кормовой люк и, пригибаясь, бежал к выломанному забору. Я выпустил вслед весь диск, двое солдат остались лежать, остальные успели нырнуть в проем. До меня не сразу дошло в горячке, что убит Боря Гаврин. Пуля попала в смотровое отверстие и насквозь пробила голову нашему стрелку-радисту, так и не успевшему обзавестись рацией. Иван Федотович и Леня вытащили его через люк механика. Господи, сколько ему было? Кажется, двадцать. Сколько и мне. А доживу ли я до двадцати одного года – только бог знает.
Я заглянул в бронированную коробку «ганомага». Зенитная двадцатимиллиметровка валялась в дальнем углу, рядом лежал стрелок с оторванной по плечо рукой. Он умирал. Я спрыгнул вниз. Механик сообщил, что один из малокалиберных снарядов порвал гусеницу. Не совсем, но трак держится на соплях. Я невольно выругался. Гусеницу нам перебивало за полдня второй раз.
– Ну, что, заменять трак? – спросил Федотыч.
– Двигаться совсем нельзя?
– Можно. Только неизвестно, сколько проедем.
Потом появилась «тридцатьчетверка» из второй роты.
Машина вырвалась из-под обстрела чудом. В лобовой броне виднелись несколько глубоких вмятин. Люк механика-водителя вывернуло, один угол треснул. Двигатель сильно дымил. Заряжающий и стрелок-радист были тяжело ранены, а у орудия не действовал откатник.
Мы все были полуоглохшие и, свертывая самокрутки, кричали, чтобы услышать друг друга.
– А «тигра», того вообще наши снаряды не берут.
– Мы одного подбили, – сказал я. – Комвзвода Удалов в упор расстрелял.
– И где он, ваш удалой?
– Погиб. Ты панику не наводи, – вмешался Антон Таранец.
– Ничего я не хнычу, – обиделся лейтенант. – Я сам Т-4 подбил и три пулемета раздавил."
"И все же нас выдавливали из города. Слишком неравными были силы. Вернулись к двухэтажке, где ранее уничтожили противотанковую батарею. Здесь уже побывали немцы. Все четверо раненых были убиты выстрелами в голову. Один человек – один выстрел. Только на санитара и сержанта не пожалели пуль. Оба пытались обороняться.