— Вах! Ти савсэм дурак! Ничего нэ панимаэшь! Это маскировк! Читобы никто нэ догадалса!
— Да, Виннету, замаскировался ты что надо. А зачем?
— Для маскирок, гавару! Если б ти мнэ вчэра нэ сказал, что протыв шемахан идэш, я б тэбя сыразу зарэзал! А так памочь хачу.
— А чем тебе шемаханы не угодили? — оживился царский сплетник.
— Мэсть у мэна кровный с шемахан. Их датэл мой нэвэст украл.
— Дятел? А может, орел?
— Вах! Какой шемахан орол? Датэл! Вражда у нас. Найду — зарэжу!
— Ага… это я могу понять.
— Шемахан к вам давно прышол, — таинственно сказал орел. — На чортовой мэлниц с чорт дэло дэлать дагаварится хотэл. Цар Гордон рэзат хотэл. Тэпэрь цар Гордон рэзат нэлзя. Царский сплэтник мэшай! Тэпэрь шемахан царский сплэтник рэзат будут, патом цар Гордон рэзат, Василис рэзат, дэтка Василис рэзат, Рус шемахан свой цар ставит, дан обложит, а патом всэх, кто остался, рэзат. Ти царский сплэтник скажи, пуст он шемахан пэрвый рэзат!
— Обязательно скажу, — почесал затылок Виталик, ошеломленный полученной информацией.
— Я тут с одын птыц пагаварил! — Орел поднял лапу, и Виталик увидел в его когтях маленького, слегка придушенного и слегка офигевшего воробышка. — Его отар радом с аул шемахан пасэтса! Он ва всом созналса!
«Если б меня так за глотку взяли, я бы в чем угодно сознался, — мелькнула в голове Виталика сочувственная мысль, — и в том, что инопланетяне на Великореченск напали, и в том, что я среди них самый главный зеленый человечек».
— Спасибо, джигит, — с чувством сказал сплетник. — Только ты это… информатора своего отпусти, а то он так у тебя скоро отчирикается.
Орел разжал когти, и воробышек тут же упорхнул, обложив на прощание «джигита» трехэтажным матом.
— Вах! Такой малэнкий и такой нэкултурный птыц! — возмутился орел и перевел сердитый взгляд на царского сплетника. — Ти тэпэр мой кунак.
Орел сорвался с подоконника. Захлопали могучие крылья, унося ввысь пернатого джигита.
— Вот зараза! Разбудил ни свет ни заря!
Виталик откинулся на подушку и попытался опять заснуть. Не тут-то было. Слова малахольного орла не давали ему покоя. В принципе он не верил ни одному выжатому таким методом из воробышка слову, но червячок сомнения все же копошился в его груди.