Но когда-нибудь пламя утихнет, и я застыну по новой. Боль притупится. Будет что-то хорошее. Важно лишь сохранить форму.
Не могу дозвониться ни Роме, ни Макару, поэтому домой мы с Тоней едем на такси. Нас встречает удивительная тишина. Относительная, конечно. Дежурная охрана снует по территории, в кухне гремит посудой Катерина. Однако нет привычного гула голосов и мельтешения ряда знакомых лиц."
"Приняв душ, выбираю, как и просил папа, совершенно обычную одежду. Ничего черного. Простые синие джинсы и серая водолазка.
Держусь весь день. Подбадриваю Тоню. Отдаю распоряжения Катерине. Принимаю звонки и соболезнования от друзей и знакомых. Но стоит появиться на пороге Саульскому, внутри меня будто колокол звенит. Расходится этот звон. Резонирует по всему телу.
Рома закрывает дверь и останавливает, встретив мой взгляд. В какой-то момент мне кажется, что он не ожидал меня увидеть. Не знал, что я дома? Возможно ли, что никто ему не сообщил? Или он забыл? Чем таким они занимались до поздней ночи?
Слезы ослепляют, но я двигаюсь к нему навстречу. Обнимаю так, как уже привыкла. В миг, когда соприкасается наша кожа, слышу его тяжелый выдох. Он снова принимал душ внизу, голый по пояс. Я слабо прикрыта ночной сорочкой.
— Где ты был? Я не могла к тебе дозвониться.
— Прости.
Мы оба замираем. Потому что никогда прежде я не слышала от него этого слова. Потому что он, очевидно, его сам от себя не слышал.
Саульский не собирается объясняться и рассказывать мне, где находился весь этот день. А я не собираюсь расспрашивать. Сегодня мне достаточно его тихого «прости» и его физического отклика.
— Тосковал, Рома? Рома! Ну, скажи… — мой голос звучит тихо и несколько надорванно.
Мне очень нужно. Не скажет — умру.
— Да, — признает после вакуумной паузы.
И я с дрожью выдыхаю:
— Я тоже.
Мы — две разнополярные системы.