Если бы не стальной захват, от остроты шарахнувших меня внутри и снаружи ощущений подскочила бы, как пружина. Физически не могу этого сделать. Все, что получается — вытянуться стрункой и приподняться на носочки.
— Ты что… — выпаливаю бессвязно.
Кровь в жилах превращается в непонятную жидкость. Насыщенная гормонами и кислородом, она несется по венам, пылающим потоком воспаляя кожу.
— Долго еще от меня бегать собираешься?
— Я не бегаю, — а у самой голос срывается.
— Юля, — будто кнутом стегает.
От этой преступной нежности в его грубом голосе по моей раскаленной коже озноб прокатывается.
— Ничего…
Я просто тоже люблю тебя… Люблю…
— Тогда поцелуй меня, — шепчет он на выдохе, прислонясь к моей переносице лбом. — Сама. Поцелуй меня. Юля.
Не сразу реагирую. Застреваю в его темных глазах. Я хочу… Огнем горю. Ощущения настолько сильные, кажется, взорвусь. Но целовать… Прикасаюсь ртом к его рту, а поцеловать не могу.
И Саульского за мной тоже. Он ведь все чувствует. По глазам видит. С тела считывает. Он всегда меня чувствует. Пространство вокруг нас вращается, пол под ногами дрожит. Вселенная сходит с орбиты.
Рома тяжело выдыхает и, не рассчитав силы, крепко вжимается своим лбом в мой.
— Поцелуй меня… Юля…
Я не контролирую ни дыхание, ни звуки, которые вместе с ним срываются.
Сердце ему в грудь толкается. Ломает нам обоим ребра: сначала мои, затем его. Густой кровью в его разорванную моторную мышцу впивается. Прорастает.
Не разъединить.
По-другому я не умею. Он сам меня этому научил.
Я так люблю тебя…
Не дожидаясь, пока меня унесут эмоции, Саульский все же помогает мне. Приоткрывает рот, и я инстинктивно захватываю его нижнюю губу. Сотрясаясь от сладкой и горячей дрожи, сдавленно и рвано выдыхаю на оставленный влажный след.
Рома отвечает так же неторопливо. Наши движения настолько медленные, будто время подвисло.
Неловко. Нескладно. Сладко. Больно. Смертоносно. Неважно…
Он — лучший. Единственный. Родной. Мой.
Я сказать должна. Должна… Душат эти слова. Рвутся из груди. Не могу больше их удерживать.