Не мне одной было сложно его понять, но, пожалуй, я была единственной, кто не понимал совершенно ничего. Чарльз пытался помочь, но он в этом году оканчивал школу, и у него своих дел было предостаточно. В октябре прошел промежуточный экзамен, и я его провалила.
Я перестала спать. Засиживалась до глубокой ночи, закручивая волосы в тугие узлы и пытаясь разобраться в том, что написано в учебнике. Потом ложилась и начинала изучать собственные конспекты. У меня развилась язва желудка. Как-то раз Дженни обнаружила меня на чужом газоне, на полпути от нашей квартиры к университету.
Мама не уставала повторять, что лекарства – это особый вид яда, говорила мне, что если я приму таблетку, то даже через десять лет мои дети родятся уродами.
Боль в животе усилилась. По ночам она становилась непереносимой, и я совсем перестала спать. Мне нужны были деньги на жилье, поэтому я устроилась уборщицей в инженерном корпусе.
Чарльз повторял, что я гублю собственную жизнь, что я патологически неспособна просить о помощи. Он сказал мне это по телефону, причем говорил так тихо, что почти перешел на шепот.
Я ответила, что он сошел с ума.
– Тогда поговори с профессором по алгебре. Ты провалила экзамен. Попроси тебе помочь.
Мне даже в голову не приходило поговорить с профессором. Я не представляла себе, что нам позволено говорить с преподавателями. Поэтому решила попробовать, хотя бы для того, чтобы доказать Чарльзу, что я на это способна.
Незадолго до Дня благодарения я постучала в дверь к профессору. В кабинете он показался мне меньше, чем в аудитории.
– Если я провалю экзамен по вашему предмету, – сказала я, – то потеряю стипендию.
Я не стала объяснять, что без стипендии не смогу продолжить учебу.
– Мне жаль, – ответил он, не глядя на меня, – но это серьезное учебное заведение. Может быть, вам будет лучше вернуться, когда вы станете старше. Или перевестись.