Когда она играла на пианино, пальцы хрустели. Она исправила мою осанку, оттягивая волосы так, чтобы я подняла подбородок. Потом положила меня на пол и наступила мне на живот, чтобы укрепить диафрагму. Она была буквально одержима равновесием и постоянно хлопала меня по коленям, чтобы я не забывала о правильной осанке.
После нескольких уроков она объявила, что я готова петь в церкви. Учительница обо всем договорилась. Я должна была петь гимн перед всеми прихожанами в воскресенье.
Дни полетели очень быстро, так всегда бывает, когда чего-то боишься.
Мама сыграла вступление. Музыка прекратилась, я должна была вступать. В тот момент я могла бы подумать о чем угодно. Я могла бы подумать о своей учительнице и ее технике: ровная спина, поднятый подбородок… Но я думала о Тайлере, о том, как лежала на ковре рядом с его столом и смотрела на его шерстяные носки, слушая восхитительное пение хора Мормонской Скинии.
Мамины пальцы замерли над клавишами. Пауза затягивалась, прихожане стали ерзать на скамьях. Я думала о голосах, об их странных расхождениях – они пели так, словно звуки летели по воздуху, превращаясь в теплый ветер, но при этом были такими резкими, что пронзали насквозь. Я потянулась к этим голосам, звучавшим в моей голове, и они пришли на мой зов.
Песня закончилась, и я вернулась на нашу скамью. Прозвучала заключительная молитва, а потом прихожане окружили меня. Женщины в платьях в цветочек улыбались и пожимали мне руку, мужчины в черных костюмах похлопывали меня по плечу. Регент пригласил меня вступить в хор. Брат Дэвис попросил спеть в Ротари-клубе, а епископ – мормонский пастор – сказал, что хотел бы, чтобы я так же спела на похоронах.
Отец с гордостью улыбался. В церкви не было ни одного человека, которого он бы не осуждал – за посещение врача, за то, что дети учатся в публичной школе. Но в тот день он забыл о калифорнийском социализме и иллюминатах. Он стоял рядом со мной, положив руку мне на плечо, и с улыбкой принимал комплименты.
– Это благословение Господне, – твердил он.