— Когда еще выберемся из такой-то грязи? Лучше я умру по-княжески, в кругу товарищей.
Однако скоро явился бывший начальник штаба Глеб Головеров. Пришел он пешком, безоружный, в старой грязно-бурой полевой форме, расквашенных яловых сапогах и с пластиковой «малямбой», полной дешевой водки. Князь тут же взбодрился, ожил его меркнущий единственный глаз.
— Дед, хоть раз бы сухой закон нарушить, а? — попросил он. — Сделай милость?..
Генерал молча отвинтил колпак с гранаты от подствольника и подставил в общий строй.
Сначала поминали всех павших в Афганистане, в Африке, Южной Америке, Карабахе, Грузии и еще во многих частях света. Потом отдельно за погибшего в водах Сунжи, который лежал упакованным в металлизированный пластик в белой гробнице бронемашины.
А мимо шли войска, будоражили гусеницами землю, делали твердь зыбкой, липучей хлябью. И лица водителей, по-походному торчащие над броней в открытых люках, обращались в глиняные, предсмертные маски Пятнистая и пока живая сила, обнимаясь с «Калашниковым», качалась в грузовиках, пела, свистела, балагурила на разных языках и дула пиво из белых банок, которые потом летели вниз и долго плавали на поверхности грязевого потока, напоминая поплавки расставленных сетей.
Потом «Молния» пила просто за живых, пила и пела старые воинские песни, больше казачьи — про реку Терек, про сорок тысяч лошадей, а тем часом над городом Грязным полыхали грозовые зарницы и раскатывался сухой гром. Рано утром на истерзанное хлебное поле приехал трактор с навесным плугом и бороной, развернулся и стал пахать. Ездил взад-вперед, переваливал холодеющую зябкую почву, а она смыкалась тут же без всяких признаков борозд.
— Не паши здесь, брат. Это же минное поле. Тот выпил, утерся рукавом.
— Минное-то оно минное, а что жрать станем? Если не пахать?
И снова ушел работать. Через полчаса, где был трактор, вздыбился грязно-огненный столб и пахать стало некому.
Этим же утром стал умирать Тучков. Не хотел даже водки…
— Погоди, как же ты умрешь? — снова взялся уговаривать дед Мазай.