— А дочь моя, Катя? Кто же повезет ее в Питер, мост с конями показать?
— Найдется ей князь, — проговорил Тучков. — Свозит…
— Я ее замуж отдам за тебя, только не умирай!
— Отдашь?
— Отдам! Вот тебе рука! Он потискал руку генерала — отпустил…
— Дед… На самом деле я ведь не князь, а так…
— Что — так?
— Да так… Даже не дворянин. Просто однофамилец.
— Подумаешь! Да ты зато воин! Отдам!
— Все, Дед, молчи! — Он сам схватил руку. — Ни слова… А то передумаешь… Я с этим и уйду. Сейчас… Вот и все!
В щелке его глаза на миг вспыхнул свет и медленно угас.
Князя определили в пластиковую «малямбу», в которой Головеров принес водку, обвязали веревками, чтобы сильно не раздувало, и положили в стальной саркофаг бронемашины. Там его и отпел Капеллан — в тишине, чтобы не мешали молиться о княжеской душе, в замкнутом пространстве, чтобы ветер не тушил свечу…
А на военной дороге, расхристанной и залитой грязевым вулканом, начался очередной бег — тех, кто вчера еще ехал на броне, смеялся, пил пиво из банок, похожих на ручные гранаты, и уж никак не собирался бежать и умирать.
Но бежали, отстреливались, сея в пахоту пустые гильзы, белели бинтами изрешеченные кузова грузовиков, дымились остатки брони, а в спины бегущим со злым, безрассудным азартом били из всех видов оружия. И счастлив был тот мертвый, кого сметало с асфальта в бегущий по обе стороны поток; они тонули в земле, как в могиле, и даже хоронить было не нужно. Кого же не сносило, те тоже уходили в землю, только в виде грязи, поскольку их размолачивало, растирало в жерновах гусениц и мешало с землей, превращая в краску.
Бойцы «Молнии» на своем островке все еще пели про сорок тысяч лошадей и про атамана, с которым никогда не приходится тужить."
"Глеб Головеров попел вместе со всеми и, когда закончился бег на дороге войны, снова стал куда-то собираться. Ходил и клянчил у «зайцев» то гранатомет, то автомат старого образца под патрон сорок третьего года, то гранаты к подствольнику и прочие боеприпасы.
— Куда ты опять, Глеб? — спросил дед Мазай.
— Пойду, — сказал он. — Что делать?
— Не ходи, утонешь. Смотри, как глубоко… — Да я в этой грязи поплавал, не утону. — Извини, Глеб, — покаялся генерал. — Получилось-то, я твою добычу отпустил.