Если он обнаружил бы пилотов, то Тургаю пришлось бы их отдать, а это не входит в планы Хизаята.
– Конечно! За русских можно получить хорошие деньги. Тем более за военных летчиков…
– Вот видишь, ты все понял! А раз так, предупреждаю: за время нахождения заложников в Абри никто – повторяю, никто, кроме доверенных лиц – не должен покидать селение дальше пастбищ. Далее. О содержании здесь летчиков также никто не должен знать. Кроме охраны, естественно. Которую ты обязан лично проинструктировать о том, чтобы держали язык за зубами, дабы потом не лишиться его вместе с головой.
Башар, отличавшийся крайней жадностью, повеселел:
– Вот с этого, брат, и надо было начинать разговор. Передай Тургаю, пусть не беспокоится. О заложниках никто не узнает. И я обеспечу их безопасное содержание. Только хотелось бы узнать, когда он заплатит мне за работу?
– Как только она будет выполнена.
– А аванс?
– Не мелочись, Рамазан. Получишь все и сразу, как только заложников вывезут из Абри!
– Ну тогда я отдам их только тебе, брат! В обмен на две пачки стодолларовых купюр!
– Рамазан!! Может, хватит болтать попусту? Займемся заложниками?
– Хорошо, как скажешь… Останешься до утра? Мне отдать команду приготовить ужин и комнату?
Ахмади отрицательно покачал головой:
– Нет! Мы уедем сразу после передачи пилотов. Утром я должен быть в Галистане.
– Понятно… Жаль! Я угостил бы тебя отменной анашой, доставленной из северных провинций. Бьет наповал, вызывает видения, от которых сердце замирает. А главное, потом не чувствуешь угнетения. Хорошая дурь.
– Спасибо, Рамазан, в следующий раз! Займемся пилотами. Да, связка ключей от этой тюрьмы только у тебя или есть дубликаты?
– Только у меня, в единственном экземпляре.
– Это хорошо. Встречай «гостей»!
Ахмади вернулся к автобусу, приказал конвою:
– Цепь убрать, выводить пленных по одному, вести к зданию у скалы, внутри усадьбы.
В 1.40 крышка подвала закрылась, и пилоты, оказавшиеся в новой тюрьме, осмотревшись, начали раскатывать по полу матрацы. Штурман посмотрел на люк и забормотал:
– Господи! Спаси и сохрани! Помоги нам, Господи!
Командир не стал мешать Захарченко, впервые в жизни обратившемуся к молитве. Промолчали и остальные члены экипажа, также часто молившиеся о спасении, но молча, про себя.