От такого не отмахнешься.
– Но главное ведь – любить, а не быть любимым. К тем, кто тебя любит, даже благодарности не чувствуешь, с ними бывает только скучно.
– Как во множественном числе – не знаю. По опыту, могу говорить только о единственном.
– И она в самом деле принцесса и в родстве с императорской фамилией?
– Нет, это уж романтические фантазии монахинь. Она из очень знатной семьи, но в революцию они, конечно, разорились. Впрочем, она все же очень знатная леди.
Он произнес это с гордостью, так что Китти невольно улыбнулась.
"– Значит, вы останетесь здесь на всю жизнь?
– В Китае? Да. Что ей делать в другой стране? Когда уйду в отставку, куплю в Пекине китайский домик и буду доживать там свои дни.
– А дети у вас есть?
– Нет.
Она с интересом на него посмотрела. Очень странно, что этот лысый человечек с обезьяньей мордочкой мог внушить чужестранке такую испепеляющую страсть. Говорил он о ней небрежно, не слишком уважительно, и все-таки безраздельное чувство этой женщины производило сильное впечатление, задевало какую-то струну.
– Да, далеко отсюда до Харрингтон-Гарденз, – улыбнулась она.
– Почему вы это сказали?
– Ничего я не понимаю. Жизнь вообще непонятна. Я чувствую себя так, будто всегда жила на берегу прудочка, а мне вдруг показали море. Даже дух захватывает, но совсем не страшно. Я не хочу умирать, я хочу жить. Я чувствую в себе какое-то новое мужество. Как старый моряк пускается под парусом на поиски новых неведомых морей, так, наверно, и моя душа стремится все изведать.
Уоддингтон задумчиво поглядел на нее. Ее взгляд застыл на далекой глади реки. Две капли, что тихо, бесшумно движутся к вечному морю.
– Можно мне навестить маньчжурскую леди? – вдруг спросила она, подняв голову.
– Она ни слова не говорит по-английски.
– Вы были ко мне очень добры, вы много для меня сделали, может быть, я и без слов сумела бы ей выразить, как хорошо к ней отношусь.
Уоддингтон усмехнулся чуть язвительно, однако ответил вполне дружелюбно:
– Я как-нибудь зайду за вами, и она угостит вас жасминовым чаем.
Китти не стала говорить ему, что эта повесть о чужеземной любви с самого начала поразила ее воображение, и теперь маньчжурская принцесса сделалась для нее символом чего-то, что смутно, но неотступно манило ее, как загадочный перст, указующий на мистическую обитель духа.
55
Но несколько дней спустя Китти сделала совсем уже неожиданное открытие.