Пожилой и очень болезненный на вид, в домашнем халате, с грязными пейсами, он был колоритен и при этом карикатурен. Но умный встревоженный взгляд… Старик смотрел на гостя внимательно, одновременно и с надеждой, и с недоверием.
— Благодарю вас, ваше высокое благородие, что не пожалели драгоценное время посетить старого еврея, — начал он трескучим голосом.
Коллежский асессор вежливо поклонился и ответил:
— Ваш сын на хорошем счету, и поэтому я никак не мог отказать.
— Мой сын… — Старик на секунду прикрыл бесцветные глаза.
Агент, только что стыдивший отца, сидел теперь молча. На лице его была сыновья почтительность.
— Если Шмуль выяснил что-то, касающееся службы, ему лучше сообщить начальнику отделения, — осторожно сказал Лыков.
Сахер-старший вздохнул, потом спросил:
— Скажите, пожалуйста, кто сейчас начальник в выделе следячи?
— Надворный советник Гриневецкий.
— Да, так написано и в календаре. Но если он захочет, то сможет уволить вас от службы?
— Нет. Я подчиняюсь Петербургу, а здесь на временных основаниях.
— А вы, если захотите, сможете отставить пана Гриневецкого?
— Если сочту, что это необходимо, то да, смогу.
Отец покосился на сына и сказал:
— Хорошо, что ты привел его.
Тот лишь склонил голову.
— Пан Лыков! — торжественно начал Сахер-старший.
— Да, двое.
— Тогда, наверное, вы меня поймете. Ведь и двоих любишь как одного… Шмуль столкнулся с необъяснимым. Повторю: возможно, это пустяк. И вы посмеетесь над двумя глупыми евреями, молодым и старым, что отняли ваше время. Мы сами не можем понять. И боимся сказать вам.
Лыков начал терять терпение:
— Если вы будете ходить вокруг да около, я не смогу ответить на ваш вопрос.
— Понимаю. Но боюсь.
— Обещаю.
— А еще что не подвергнете моего сына опасности.
— Сам род его службы предполагает иногда опасность.
— Знаю и ежедневно прошу за него у нашего бога. Я имею в виду другую опасность.